Studia Litterarum /2026 том 11, № 3 166 СВОЕОБРАЗИЕ ЮМОРА В РОМАНАХ «НОВОЙ ИСКРЕННОСТИ» © 2026 г. А.С. Кулагин Институт мировой литературы им. А.М. Горького Российской академии наук, Москва, Россия Дата поступления статьи: 02 мая 2024 г. Дата одобрения рецензентами: 28 января 2025 г. Дата публикации: 25 сентября 2026 г. https://doi.org/10.22455/2500-4247-2026-11-3-166-185 Аннотация: В статье изложена краткая история и представлен обзор известного направления англоязычной литературы, которое заявило о себе в 90-е гг. ХХ в. и получило название «новая искренность». Автор статьи приводит различные мнения относительно названия и жанровой принадлежности романов данного направления, выносит утверждения о временных рамках направления и текстах, принадлежащих к нему, приводит обзоры научно-критических текстов, повлиявших на романы «новой искренности». Основное внимание в статье уделяется своеобразию юмора в романах «новой искренности», автор описывает ряд комических приемов, общих для исследуемых романов: внутренние шутки, трагическую иронию и драматическую иронию. Предпринимается попытка проследить отношение авторов «новой искренности» к постмодернизму, массовой культуре, либеральной культуре, мультикультурализму, современному техническому прогрессу, исторической и политической обстановке последних десятилетий. Ключевые слова: «новая искренность», постмодернизм, метамодернизм, постирония, юмор, ирония, внутренние шутки, драматическая ирония, трагическая ирония, сатира, либеральная культура, неолиберализм Информация об авторе: Артем Сергеевич Кулагин — аспирант, младший научный сотрудник, Институт мировой литературы им. А.М. Горького Российской академии наук, ул. Поварская, д. 25А, стр. 1, 121069 г. Москва, Россия. https://orcid.org/0009-0007-5773-6851 E-mail: This email address is being protected from spambots. You need JavaScript enabled to view it. Для цитирования: Кулагин А.С. Своеобразие юмора в романах «новой искренности» // Studia Litterarum. 2026. Т. 11, № 3. С. 166–185. https://doi.org/10.22455/2500-4247-2026-11-3-166-185 Научная статья / Research Article 18+ https://elibrary.ru/DHIMBN УДК 821.111(73).0 + 821.111.0 ББК 83.3(7Сое)7 + 83.3(4Вел)7Мировая литература / А.С. Кулагин 167 THE ORIGINALITY OF HUMOR IN NEW SINCERITY NOVELS © 2026. Artem S. Kulagin A.M. Gorky Institute of World Literature of the Russian Academy of Sciences, Moscow, Russia Received: May 02, 2024 Approved after reviewing: January 28, 2025 Date of publication: September 25, 2026 Abstract: The article presents a brief history and provides an overview of the well-known movement in English-language literature, which manifested itself in the 1990s and became known as “New Sincerity.” The author of the article gives various opinions regarding the naming and genre of the novels within this movement, establishes its chronological boundaries and the texts belonging to it, and reviews the scholarly and critical works that influenced the novels of New Sincerity. The primary focus is placed on the originality of humor in the novels of New Sincerity, with the author describing a number of comic devices common to the novels under study: inside jokes, tragic irony, and dramatic irony. An attempt is made to trace the attitude of the authors of New Sincerity toward postmodernism, popular culture, liberal culture, multiculturalism, modern technological progress, and the historical and political situation of recent decades. Keywords: New Sincerity, postmodernism, metamodernism, post-irony, humor, irony, inside jokes, dramatic irony, tragic irony, satire, liberal culture, neoliberalism Information about the author: Artem S. Kulagin, PhD Student, Junior Research Fellow, A.M. Gorky Institute of World Literature of the Russian Academy of Sciences, Povarskaya St., 25A, bld. 1, 121069 Moscow, Russia. https://orcid.org/0009-0007-5773-6851 E-mail: This email address is being protected from spambots. You need JavaScript enabled to view it. For citation: Kulagin, A.S. “The Originality of Humor in New Sincerity Novels.” Studia Litterarum, vol. 11, no. 3, 2026, pp. 166–185. (In Russ.) https://doi.org/10.22455/2500-4247-2026-11-3-166-185 This is an open access article distributed under the Creative Commons Attribution 4.0 International (CC BY 4.0) Studia Litterarum, vol. 11, no. 3, 2026Studia Litterarum /2026 том 11, № 3 168 Данная статья посвящена очень значимому и заметному явлению новейшей англо-американской литературы, возникшему в 90-е гг. ХХ в., получившему наименование «новая искренность». С момента появления круга текстов, известных как «романы новой искренности», в научных и критических кругах велись споры не только об отличительных характеристиках этого направления и о принадлежности к нему тех или иных текстов, но и о самом факте существования этого явления. Предлагалось и множество других обозначений для этого направления: «пост-постмодернизм», «постиронический роман», «метамодернизм», «космодернизм», «диджимодернизм», «гипермодернизм», «сверхмодернизм», «альтермодернизм». Многие из этих терминов имеют сферу употребления не только в пределах литературной прозы, но также и в поэзии, музыке, кинематографе и других сферах искусства, в частности, например, Т. Вермюлен и Р. Ван Ден Аккер в «Заметках о метамодернизме» применяют термин «метамодернизм» и к некоторым современным архитектурным объектам. Термин «новая искренность» в литературе также появился не только как реакция на условного предшественника — литературу постмодернизма, но и как реакция на интермедиальные предпосылки — музыкальное направление и кинематограф «новой искренности» и обозначает общекультурное явление, доказательством чему, по мнению критиков, может служить и изменившаяся тональность, запрос на искренность в публицистике и телевизионных нарративах. Споры ведутся не только о названии и о том, насколько оно выражает отличительные особенности направления, но и о его оригинальности, например, некоторые критики считают, что «новая искренность» не является следующей ступенью, преемником и наследником постмодернизма, ноМировая литература / А.С. Кулагин 169 представляет его подвид. Дискуссии велись и о том, что реализм пытается удержать «силы читательского восприятия, обращенные на концепции, высказывания и ценности, присущие мирам литературных текстов» [1, p. 18], в то же время взяв на службу некоторые поверхностные приемы постмодернизма, чтобы тексты читались «свежо», но при этом оставались привычными для публики, десятилетиями приученной к постмодернистским текстам. Необходимо отметить, что в литературно-критической среде дискуссии ведутся не только вокруг терминологического аппарата — названия и определения направления, но и относительно корпуса принадлежащих к нему текстов. Так, среди авторов, так или иначе причастных к направлению, по мнению некоторых критиков, неожиданно оказались и писатели, заслужившие признание как постмодернисты, например Салман Рушди и Харуки Мураками. Учитывая как небольшой в масштабах истории литературы временной отрезок, к которому принадлежит направление, так и то, что авторы продолжают выпускать новые романы и в наше время, вероятно, пройдут годы, если не десятилетия, прежде чем критики окончательно «договорятся» о терминах и их границах. Однако, если речь заходит о хронологических рамках литературного движения, мы можем с уверенностью говорить о нем как о заявившем о себе с выходом романа «Бесконечная шутка» (Infinite Jest, 1996) Д. Фостера-Уоллеса, притом ни один из критиков не исключил из романов данного направления произведения, принадлежавшие авторству ближайших друзей Д. Фостера-Уоллеса, Д. Франзена, Д. Эггерса и З. Смит, выпущенные с конца 1990-х по конец 2000-х гг. К кругу авторов «новой искренности», как правило, относят Дж. Иган, П. Эверетта, К. Уайтхеда, М. Шейбона, Дж. Сондерса, Дж. Летема, Дж. Евгенидиса, а также Т. Маккарти. Упомянутых авторов объединяет то, что многие из них состоят в дружеских отношениях и поддерживают творческую переписку, а также то, что они сотрудничали с издательством McSweeney’s, основателем которого является Д. Эггерс. Это издательство, созданное в 1998 г., известно тем, что выпускает журнал Timothy McSweeney’s Quarterly Concern, а также ежедневно обновляемый вебсайт McSweeney’s Internet Tendency, специализирующиеся на юморе. Оно же ответственно и за выпуск журнала «Верующий», объединяющего писателей, «согласных с концептом врожденной доброты» [6] (лауреатами премии «Верующего» становились романы Т. Маккарти и П. Эверетта). В данной статье будут рассмотрены наиболее известные из романовStudia Litterarum /2026 том 11, № 3 170 «новой искренности»: «Бесконечная шутка» Д.Ф. Уоллеса, «Душераздирающее творение ошеломляющего гения» (A Heartbreaking Work of Staggering Genius, 2000) Д. Эггерса, «Белые зубы» (White teeth, 2000) З. Смит, «Поправки» (The Corrections, 2001) и «Свобода» (Freedom, 2010) Д. Франзена, «Цитадель» (The Keep, 2006) и «Время смеется последним» (A Visit from the Goon Squad, 2010) Дж. Иган, «Интуиционист» (The Intuitionist, 1999) К. Уайтхеда, «Когда я был настоящим» (Remainder, 2005) Т. Маккарти. Прежде чем приступить к анализу этих произведений, необходимо коснуться двух критических текстов, имеющих для понимания эстетики «новой искренности» первостепенное значение. Еще до появления литературы «новой искренности» способы преодоления влияний массовой культуры эпохи постмодернизма широко обсуждались в критической среде, и в первую очередь применительно к киноискусству. Одной из важнейших критических статей по теме является эссе Дж. Коллинза «Жанровость в 90-х: эклектичная ирония и Новая Искренность» [2]. Современную фазу развития кинематографа он описывает в терминах всеобъемлющего упадка, когда наигранные условности растворяются в самопародии или саморефлексии. Одновременно Коллинз отмечает, что некоторые произведения кинематографа предложили новый взгляд на исторический миф, пытались восстановить утраченную «чистоту», существовавшую еще до Золотого века киножанра. Коллинз объясняет методы воздействия кинематографа на основе понятия «структурирующих антиномий» К. Леви-Стросса, бинарных оппозиций, вокруг которых строятся конфликты фильмов. Для жанра «вестерн» таковыми являются дикая природа против цивилизации, личность против общины, природа против культуры и т. д. Однако на примере вестерна «Танцы с волками» Коллинз показывает то, как «новая искренность» изменила соотношение структурирующих антиномий в изображении исторического мифа, «демифологизировала» классический вестерн, как инвертируя условности, так и представляя то, что произошло в реальности. Проявление идеологии судьбы, которая имплицитно или эксплицитно присутствует практически во всех классических вестернах, посвященных заселению Запада, переписана как безжалостный империализм. Традиционная структурирующая антиномия — цивилизация против дикости — в фильме обозначена, но полярности поменялись местами, поскольку Сиу становятся образцом цивилизации, а солдаты представлены «дикарями». Яркими примерамиМировая литература / А.С. Кулагин 171 смены антиномий, переосмысления «исторического мифа» в литературе «новой искренности» могут служить как реалистичное описание абсурда и нелепости войны в романе «Белые зубы» З. Смит, так и описание хищничества и грабежа первых лет перехода от социализма к «славному капитализму» маленького прибалтийского государства в «Поправках» Д. Франзена. Коллинз отмечает на примере фильма «Поле судьбы» и другую особенность кинематографа «новой искренности» — невысказанную тоску по никогда не существовавшему, по невозможному, тональностью сходную с романтической. В схожих выражениях, говоря о «метамодернизме», описывают тенденции к «неоромантическим» настроениям и Т. Вермюлен и Р. Ван Ден Аккер. Коллинз также обращает внимание на то, что, согласно условностям, впервые разработанным в классической трагедии (и наиболее четко сформулированным в «Поэтике» Аристотеля), а затем расширенным в реалистическом театре и литературе XIX в., практически все модернистские и постмодернистские истории являются неполноценными повествованиями. Таким образом, Коллинз «предсказывает» и возвращение традиционных, классических и реалистических подходов к созданию нарративов. В 1993 г. появилась наиболее важная для «новой искренности» критическая работа, посвященная общей усталости литературы от концепций и идей постмодернизма, — речь идет об эссе “E unibus pluram” Д.Ф. Уоллеса. Он дебютировал еще в 1987 г. романом «Метла системы» (The Broom of the System), но прославился прежде всего как автор 1000-страничного романа «Бесконечная шутка». Именно Уоллес стал первопроходцем нового направления, и на момент выхода эссе, в котором были сформированы и озвучены его эстетические принципы, он уже состоялся и как писатель, и как ученый. Нужно отметить, что направление не случайно изначально было отмечено академизмом, все авторы «новой искренности» на момент выхода их произведений имели ученые степени и занимались преподаванием в университетах. Эссе “E unibus pluram” посвящено растущей роли телевидения, его влиянию на общество и возможным ответам писателей на это влияние. Уоллес сравнивает просмотр с подглядыванием, приносящим «вуайеристское удовольствие», отмечает, что для общества телевидение — собственное отражение в зеркале, и точно так же, как общество стандартизирует телевидение, телевидение стандартизирует общество. Поэтому все сюжеты,Studia Litterarum /2026 том 11, № 3 172 которые молодые писатели могут отчаянно искать в обществе, уже разыграны выдуманными персонажами в крайне ритуализованных нарративах. Наблюдения Уоллеса о литературе и телевидении отчетливо перекликаются с наблюдениями Коллинза относительно кинематографа, высказанными ранее. В эссе Уоллес уделяет внимание и статусу низкокультурных образов в литературе, и пропорциям смешения высокого и низкого, и феномену отсылок к поп-культуре, но основным объектом его внимания является ирония. Уоллес утверждает, что ирония, одновременно эффективно выполняя развлекательную функцию, является и причиной отчаяния и стагнации. По его словам, новое поколение американских писателей не может справиться с этой стагнацией по причине того, что их методы уже адаптированы массовой культурой, в первую очередь телевизионной. С другой стороны, и телевидение сделало себя невосприимчивым к нападкам иронии, обвинениям в том, что оно не отражает реальный мир, так как и само телевидение освоило ироническое возвышение над самим собой при помощи иронических отсылок к самому себе. Иными словами, циничная ирония постмодернизма «защищается», делает себя неуязвимой перед обвинениями. Зададимся вопросом: почему «новая искренность» вызывает столько споров относительно названия, определения и принадлежности произведений? Ответ напрашивается сам собой: традиционно литературные направления были объединены сюжетными или стилистическими особенностями, в то время как романы «новой искренности», что очевидно и при поверхностном взгляде на их нарративную структуру и стилистику, чрезвычайно в этом отношении вариативны. В этом контексте заслуживает внимания статья Ли Константину, в которой он выделяет четыре разновидности метамодернистского романа (для него метамодернизм выступает синонимом «постиронии» и «новой искренности»): мотивированный постмодернизм, доверчивая метапроза, постироничный Bildungsroman и реляционное искусство. Автор говорит о них как о «категориях», которые «очерчивают некий круг текстов, многие из них демонстрируют различные тенденции и амбиции» [4, p. 89]. Поставим другой вопрос: что объединяет эти романы, что позволяет говорить о них как о течении? При взгляде на критические статьи, посвященные «новой искренности», становится ясно, что авторы статей, возможно, сознательно избегают классификации, делающей упор на юмоМировая литература / А.С. Кулагин 173 ристическую природу этих произведений. Действительно, невозможно сделать объективный вывод о принадлежности романа к комическому модусу на основе собственных субъективных ощущений или на основе мнения, пусть и авторитетного, рецензента. Тем не менее существуют признаки, которые нельзя обходить стороной, и наиболее явный из них — то, что романы «новой искренности» наследуют всей предшествующей юмористической традиции. Несмотря на то что сам Уоллес неоднократно высказывался о признанных мастерах юмористического жанра Т. Пинчоне и Д. Делилло как о тех, кто повлиял на его творчество, круг произведений, влияние которых на романы «новой искренности» очевидно, включает всю историю юмористической литературы. В одной только «Бесконечной шутке» таким примерам нет числа: натуралистичные описания в своей детальности восходят к телесности и многословности Ф. Рабле, хитроумные ловушки «канадианцев» и безумные изобретения американцев отсылают к «прожектерству» Дж. Свифта или к теориям и изобретениям, например Де Селби из романа «Третий полицейский» Ф. О’Брайена. Влияние техники «потока сознания» Дж. Джойса заметно не только в «Бесконечной шутке», но и во многих других романах направления, кроме того, Джойс, несомненно, повлиял и на речь персонажей романов, которая наполнена сальными шутками. Влияние Л. Стерна просматривается и в иронии персонажей по отношению к себе, и в особенной «фрагментации» сознания героев, оставляющих некоторые эпизоды собственной истории недосказанными. В некоторых сценах «Бесконечной шутки» и романа «Когда я был настоящим» отчетливо просматривается влияние литературы абсурдизма, а в отдельных сценах каждого из романов — влияние традиций комедии характеров и комедии положений. Однако следует отметить, что романы «новой искренности» в первую очередь стараются быть доступными всякому читателю и не требуют распознавания всевозможных отсылок, аллюзий и реминисценций для понимания. И все-таки, сколь бы очевидно и разнообразно ни было влияние со стороны юмористической традиции, оно не вполне удовлетворяет критерию научности для того, чтобы говорить о «новой искренности» как об особом, едином литературном течении. Еще раз обратим внимание на вид комического, занимающий центральное место в романах «новой искренности», — на иронию. Не случайно некоторые критики дали этому течению название «постиронический роман». Именно иронию называли главнойStudia Litterarum /2026 том 11, № 3 174 медийной особенностью постмодерна. Однако появившиеся в конце 80-х упреки по поводу «эпидемии иронии» в американской культуре, «грубого пренебрежения, ставшего современной иронией», «стали достаточными для того, чтобы человек повернулся к серьезности» [4, p. 87]. И одной из провозглашенных целей «новой искренности» стало реалистичное изображение современной «невротической личности», испытывающей негативное воздействие общества массового потребления. В то же время в противоположность иронии постмодерна, для которой не осталось этических красных линий, романы «новой искренности» не утверждают полного отсутствия ценностей, защищенных от нападок иронии, а устанавливают для иронии определенные рамки. К примеру, несмотря на то, что «диссоциированность», «замкнутость» в своем искусственно созданном «я», неспособность героев выйти за пределы этого «я» и увидеть реальность выступают объектом порицания и иронизирования со стороны авторов, в тональности и в том, как авторы объясняют поведение героев, определенно просматривается сочувствие. Невротичное поведение героев, объясняется, как правило, с бихейвиористской точки зрения — сочетанием неправильного воспитания и разрушительного внешнего воздействия со стороны общества и масс-медиа, и авторы «оправдывают» не просто нелепых и ограниченных, но и самых опасных и разрушительных персонажей, объясняя их невежество безжалостной злой волей судьбы. Так, не может не вызвать сопереживания даже главный герой романа «Когда я был настоящим», несмотря на то что ему не только чужда эмпатия, но и это отсутствие эмпатии он проецирует на окружающих, воспевает красоту фонтанов крови и звуков предсмертного хрипа и с легкостью готов уничтожить в воздухе самолет со своими недавними соратниками. Инструментом для изображения диссоциации личности служат достижения современной психологии. Проявления психотичности и диссоциированности, оторванности от реальности многообразны, и в романах детально изображаются как «истории болезней», так и «симптомы», психологические реакции и защитные механизмы сублимации, примитивной идеализации, отрицания, вытеснения, защитного фантазирования, сексуализации, аутоагрессии. Отдельное место среди психологических деталей персонажей занимают привычки и зависимости (физическая, психологическая и медиазависимость). Одна из подобных зависимостей, отраженная вМировая литература / А.С. Кулагин 175 текстах, — обсессивно-компульсивное расстройство. В описаниях человека, безвольно повторяющего одни и те же действия, авторы, безусловно, занимают позицию иронизирующих, но одновременно пытаются и объяснить причины явления, показать, что корень проблемы не в самом человеке, но в условиях его развития и существования. Авторы не только не поощряют смех читателя над психологическими расстройствами, но и заставляют его впоследствии порицать самого себя за цинизм, раскрывая такие обстоятельства жизни героев, в которых мог оказаться каждый. В отношении к смерти и физическим болезням авторы занимают схожую позицию. Макабрический юмор, безусловно, является для романов важной составляющей, но тематика болезни и смерти близкого человека объектом иронизирования никогда не выступает. Пугающие, натуралистичные изображения прикованных к постели больных, возрастного слабоумия и помешательства всегда показываются писателями в контрасте с описаниями тех же персонажей в ясном рассудке, здоровых и полных сил. Истории того, как жизнь привела их к беспомощному состоянию, неизменно трагичны и вызывают сочувствие, а потеря близкого для героев сопровождается скорбью и чувством невосполнимой утраты, даже если герои отказываются осознавать этот факт и пытаются заменить чем-то возникшую пустоту («Бесконечная шутка», «Поправки», «Душераздирающее творение...», «Время смеется последним»). Физические недуги персонажей показаны значительно менее отталкивающими, чем пороки их характеров. Например, в «Бесконечной шутке» Марио, родившийся с многочисленными нарушениями, показан как один из самых способных, чувствительных и внимательных к окружающим героев, а «канадианцы»-инвалиды показаны отважными и готовыми на самопожертвование. Наконец, в романах актуализируется и тема семьи и брака. Да, авторы и герои согласны в том, что возможность найти собственную вторую половину чрезвычайно мала, но, с другой стороны, демонстрируются и обратные примеры: когда судьба не просто так сводит людей вместе и испытывает их чувства и когда один человек, несмотря ни на что, может найти в другом целый мир («Поправки», «Свобода», «Время смеется последним»). Уже упомянутой особенностью иронии «новой искренности» является ее доступность для читателя. Как отмечает исследователь иронии постмодернизма Л. Хатчеон, наибольший эффект оказывает элитистскаяStudia Litterarum /2026 том 11, № 3 176 исключающая функция иронии [3, p. 229]. Иными словами, некоторые «понимают» ее, некоторые — нет. Сама идея иронии, которая функционирует в элитистской манере, подразумевает, что иронизирующий чувствует свое превосходство, тогда как «понимающая» публика ощущает себя частью «маленького, избранного тайного общества». Ирония привлекает удовольствием от взаимодействия, даже сговора с иронизирующим. В контексте не речевого высказывания, но литературного произведения ирония — это то, что также называется «внутренняя шутка», inside joke. Однако ирония постмодернизма в процессе развитии собственной элитистской функции пришла к тому, что круг способных воспринять ее предельно сократился, а требования к восприятию стали несоразмерны ценности воспринимаемой информации. Д. Фостер-Уоллес показал, как ирония, которую послевоенные американские писатели использовали в качестве оружия против СМИ, корпораций и политиков, была адаптирована самими представителями СМИ, бизнесменами и политиками. В качестве примера Уоллес приводит эпизод из сериала про госпиталь, в котором очередной больной убежден в том, что он — героиня другого существующего сериала. По словам Уоллеса, это — «внутренняя шутка внутри другой внутренней шутки», что характеризует телевидение как способное на ироничные самоотсылки в таком масштабе, о котором «предыдущее постмодернистское искусство и мечтать не могло» [7, p. 151]. Однако, как можно заметить из этого примера, для интерпретации немалой части постмодернистского юмора стало необходимым не только знать содержание сюжета того или иного произведения, но и потенциально иметь представление о целом пласте культуры, зачастую массовой, ушедшей от сложного символического кода интеллектуального послевоенного постмодернизма. Писатели «новой искренности» постарались избавиться от подобной установки, но не вернулись и к модернистским стратегиям, романы «новой искренности» не требуют для понимания никаких знаний о других литературных произведениях, но при всем этом полны современной иронии, ибо все необходимое для понимания этой иронии заключено в самих романах. Авторы используют следующий метод: создается сюжетное напряжение (удачно ли пройдет ограбление банка, сможет ли пожилая женщина уследить за теряющим рассудок мужем на борту корабля), при этом пространство романа насыщается художественными деталями, которые могутМировая литература / А.С. Кулагин 177 повлиять на исход события (за героем начинает следить полиция, его сообщники начинают сомневаться в исходе ограбления, женщина борется с зависимостью от антидепрессантов, женщина увлекается азартными играми). В момент кульминации одна из деталей актуализируется, и сюжетное напряжение разрешается с ее помощью. Стоит отметить, что процесс актуализации сложен и многообразен, и для достижения максимального иронического эффекта во многих случаях используется художественная деталь, важность которой в процессе развертывания нарратива была намеренно приуменьшена (сообщник на тренировке ограбления привык перешагивать препятствие, но, не встречая препятствия в настоящем банке, в последнюю минуту спотыкается, женщина ненадолго оставила мужа, надеясь решить свои финансовые проблемы, посетив лекцию по инвестициям, но он, не контролируя себя, падает за борт и пролетает мимо окон лектория). Необходимо отметить и то, что авторы намеренно заполняют текст относящимися к сюжетному напряжению художественными деталями, тем самым дезориентируя читателя, чтобы поддержать читательский интерес, что входит в особую синергию, взаимодополнение с поэтизацией как многословности, так и недосказанности. В романах присутствуют и всевозможные вариации этой схемы, такие как актуализация нескольких художественных деталей одновременно, а также ложная актуализация детали, нарушение читательских ожиданий. Особым, частным случаем подобного метода, вершиной иронической иерархии является инверсия трагической иронии и иронии судьбы, прием, так или иначе используемый каждым из авторов. Простейшее определение иронии ближе всего ее речевым формам, но в развернутой, сложной формулировке, принимая различные виды, характерные для литературных текстов, такие как ирония судьбы и трагическая ирония, она становится многомерной и сближается с метафорой [5, p. 131]. Насколько феномен постмодернизма был отмечен новаторскими, экспериментальными произведениями, настолько же он был и тривиализирован массовой культурой: то, что ранее становилось сокровенной находкой, плодом гения автора, теперь воплотилось в бесконечных потоках подделок, по выражению Ж. Бодрийяра, потоках вторичного искусства, симуляций. Иронические клише — те самые проявления постмодернизма, с которыми призывал бороться Д.Ф. Уоллес в эссе “E Unibus Pluram”. Если рассмотретьStudia Litterarum /2026 том 11, № 3 178 моменты в исследуемых романах, подходящие под определение драматической иронии, то станет ясно, что драматизм ситуации в них нивелируется нелепостью происходящего. Знаковые элементы иронии судьбы, такие как погребальный саван Агамемнона, с которыми бережно обходились древние и небрежно обращались деятели массовой культуры, приобретают абсурдные черты. Трагическая ирония лишается внутренне трагических свойств во многом и потому, что персонажи, подвергающиеся испытанию судьбы, не заслуживают сопереживания, так как масштаб их страданий невелик или намеренно преуменьшен автором, или же сами персонажи представляют собой карикатурные личности, виноватые в собственных бедах. Ничтожность, намеренная преуменьшенность определяющей трагическую судьбу детали уже вызывает смех, например именно за своими любимыми ботинками тянется за мгновение до падения герой «Цитадели» Дж. Иган, именно собственная прихоть служит препятствием к осуществлению идеального плана героя «Когда я был настоящим» Т. Маккарти, в последнем случае инвертируется и реакция героя — он восхищен пролившейся кровью и страданиями окружающих. В «Интуиционисте» К. Уайтхеда очевиден другой пример инверсии драматической иронии — герой хвастается перед красоткой тем, что написал в престижнейшем журнале статью о некоем устройстве (за схемой которого, как знает читатель, многие охотятся), но ему придется неприятно удивиться, узнав уже в издательстве, что новый номер вышел без его революционной статьи и вскоре ему, вероятно, предстоит с горечью вспоминать собственное хвастовство. Способы выражения драматической и трагической иронии и их инверсии могут различаться по степени и оттенкам ее серьезности, трагичности или драматичности, и именно в экспериментах с этими способами выражения авторы исследуемых романов находят общность. Инверсия трагической иронии демонстрирует читателю, как «невротические» личности сами помещают себя в нелепые ситуации. Любая малозначимая деталь становится для них фатальной, самое невероятное — вероятным, худшие возможные события, стечения которых и предположить было невозможно, становятся реальностью. Персонаж «Цитадели» так же далек по своему масштабу от Агамемнона, а события его жизни настолько же меньше событий жизни микенского царя, насколько очередной объект его покупательской привязанности — любимые ботинки — далек от симвоМировая литература / А.С. Кулагин 179 личности погребального савана античного героя. Комически символично, что в «Поправках» Д. Франзена доказательством связи Чипа с его ученицей становится ее курсовая. Авторство этой работы принадлежит самому герою, что он не может отрицать, так как в тексте курсовой появляются свойственные исключительно увлеченному одновременно марксизмом, постструктурализмом и феминизмом Чипу высказывания. В «Бесконечной шутке» убийство Дюплесси всерьез трактуется секретными агентами как тайная операция, в то время как читатель знает, что один из героев, Дон Гейтли, послужил причиной смерти Дюплесси по чистой случайности. В уже упомянутом «Интуиционисте» К. Уайтхеда героиня наблюдает, как афроамериканцы, будучи в меньшинстве в белом коллективе, смеются над плоскими шутками об афроамериканцах, в то время как в обществе налицо бесправное положение их сородичей, и даже на этой корпоративной вечеринке их обслуживают исключительно «цветные». Особый драматизм этот эпизод приобретает в силу того, что автор уже сообщил нам через историю героини, что и она посмеялась над собой в прошлом, — ее первым любовником был продавец средств для обесцвечивания кожи и волос, модных среди «цветного» сообщества, которое чувствует себя угнетенным, но при этом завидует и подражает угнетателям. В романе «Белые зубы» З. Смит дерево падает на дом Арчибальда именно в тот момент, когда Самад начинает хвастаться их с Арчибальдом военными подвигами, при том, что читателю известно, что их участие в войне было совершенно бесславным, а сами они были частью «убогого батальона». В романе «Время смеется последним» Дж. Иган, когда героиня приглашает для съемок с генералом, виновным в массовых казнях, голливудскую звезду, она, ослепленная желанием заработать, забывает, что приглашенная известна своей гражданской позицией, и не предполагает, что уже во время знакомства с генералом модель неожиданно начнет выступать, подвергая их опасности испытать на себе ярость диктатора. Наконец, в «Свободе» Франзена Джоуи проглатывает собственное обручальное кольцо как раз в тот момент, когда он, спланировав измену, обманывает свою невесту, а Самад в романе «Белые зубы», выйдя на свидание с любовницей, встречает не кого-либо, а собственных детей. Авторам романов не чужд и прием пародии. «Бесконечную шутку» можно рассматривать как пародию на романы воспитания, романы-утопии и фантастические романы, заметны и пародические интенции УоллесаStudia Litterarum /2026 том 11, № 3 180 в отношении кинематографа и телевизионных шоу. Роман «Когда я был настоящим» в определенных сценах представляется пародией на криминальный детектив, а «Интуиционист» пародирует детектив нуар, для чего автор соблюдает строгую стилизацию. В «Поправках» и «Свободе», несмотря на множество реалистических, трагических и серьезных сцен, Франзен также в некоторых эпизодах переходит к прямому высмеиванию определенных литературных и кинематографических произведений, например в сценах соблазнения, органически сочетая реализм и пародию, он демонстрирует, как наше собственное поведение, по выражению Уоллеса, «стандартизировано» [7, p. 180] телевидением. В романах «новой искренности» мы можем найти и вплетенные в сюжетную канву небольшие произведения речевых юмористических жанров, например речевые формы сарказма, анекдоты и, разумеется, комическую иронию, где также находит применение прием «шуток для посвященных». Упомянутые выше изображения физиологических отклонений в «Бесконечной шутке» можно рассматривать и как формы гротеска, особенно учитывая контекст их использования — упоминание близости школьницы и родившегося с нарушениями Марио, изображения профессиональных спортсменов, Хэла и Орина, чьи «рабочие» конечности увеличиваются в размерах, «хищных диких хомяков», насекомых «габаритами с Фольксваген» и «гигантских мутировавших детей», чье существование «счастливые» потребители предпочитают не замечать. Если же расширить понимание гротеска до всякого сочетания несочетаемого, условности и намеренного неправдоподобия, то его использование в «Бесконечной шутке» станет еще более очевидным: так, жертвы не могут вовремя увидеть приближение канадских террористов-инвалидов, хотя их инвалидные коляски заполоняют улицу, а переодетые мужчины в одинаковых одеждах и ярких париках сеют хаос и панику на охраняемом официальном мероприятии и уходят безнаказанными, будучи похожими друг на друга. Нельзя не отметить и явно выступающую в романах юмористическую критику современного общества, начиная от изображения социальной отчужденности (в образах, например, уходящих в подвал Альфреда в «Поправках» и отца Стипли в «Бесконечной шутке»), привязанности к материальным вещам (Инид в «Поправках», Дэнни в «Цитадели»), технологиям и медиа (герой «Цитадели» или любые из воплощений информаМировая литература / А.С. Кулагин 181 ционной зависимости «Бесконечной шутки»), собственным привычкам и маниям (поджигатель кошек Ленц в «Бесконечной шутке» и ни перед чем не останавливающийся главный герой романа «Когда я был настоящим») и заканчивая общей критикой капитализма. Критика капиталистического общества, социальной несправедливости занимает немалое место в описательной части романов и снабжается множеством деталей, само изображение капиталистического общества предельно гиперболизировано: в упомянутой истории героя «Интуициониста» корпорация покупает молчание журнала, где должна была выйти судьбоносная статья; в романе «Когда я был настоящим» герой покупает сначала дом вместе с жителями, а затем и целые улицы; в «Цитадели» герои покупают целый замок вместе с живой баронессой; в «Поправках» герои участвуют в продаже «капиталистическим партнерам» целых отраслей Литвы, обещая инвесторам литовские топонимы, названные в их честь, и предоставление «права первой ночи», а в «Бесконечной шутке» само государство продает рекламные места в названиях годов, в результате чего жители вынуждены вести летоисчисление от «года впитывающего белья» или «года хрустящей курочки». Несомненно, смех над обществом потребления составляет одну из важнейших особенностей «Бесконечной шутки». Сквозь весь роман проходит мотив бесконечного потребления, все более и более абсурдного. Элементы футуристической рекламной мысли, такие как видеофония или спонсированные года, в романе скорее вычурны, нежели традиционны, автор не попытался изобразить неправильность и нерациональность подобного подхода к решению социальных проблем, но изобразил ужас отсутствия всякого подхода к их решению вообще. Каждая общественная регуляция относительно чего бы то ни было, будь то парковка автомобилей или же переизбыток мусора, начинает происходить лишь в тот момент, когда наступает коллапс и не замечать проблему становится невозможно, а значит, становится невозможно потреблять. Несмотря на сложившееся положение, общество, как некоторая безликая масса («из единого — многие»), потребители телевизионных передач, не может распределить ответственность за происходящее между своими участниками и при решении проблемы идет по пути наименьшего сопротивления. Так, мусор консервируется в бочки, бочки складируются на баржах, занимающих как бы ничью территорию, пока не отравляются реки, что влечет за собой новое изменение, снова по пути наименьшего сопротивления — муStudia Litterarum /2026 том 11, № 3 182 сор скидывается в огромную кучу при помощи гигантских катапульт, но в свою очередь, как только ветер начинает сносить ядовитый воздух обратно к обществу потребителей, к катапультам прибавляются и гигантские вентиляторы, работающие для того, чтобы не омрачать жителям телевизионной утопии дальнейшее безоблачное времяпрепровождение. Другой областью применения комических приемов является сатира, направленная на определенные социальные группы. И снова больше всего характерных примеров мы находим в «Бесконечной шутке». Так, агент специальных служб настолько педантичен, что каждый день заносит измерения своего полового органа в специальный блокнот, а президентом (в классической бахтинской инверсии иерархических различий между высоким и низким) становится эстрадный певец из Лас-Вегаса, неспособный принять решение без помощников, но эпатирующий публику своими неожиданными заявлениями и размахивающий микрофоном на инаугурации. В романе «Свобода» Д. Франзена, к примеру, отражены социальные явления конца 2000-х гг., времени окончательного перехода к либеральной культуре, и сопутствующие этому переходу новые реалии. Так, героиня романа Патти в старшей школе подвергается насилию, но ее родители, тревожащиеся о собственной карьере (отец насильника — их деловой партнер), уговаривают ее отказаться от обвинений. В другой сцене Кэрол, соседка Патти, в одиночку воспитывающая дочь, день за днем выбрасывает окурки в детский бассейн четы Полсенов, но те стесняются упрекать ее в этом, ведь Кэрол «приходится нелегко». С «новой нормальностью» сталкивается и сын Патти Джоуи. Он устраивается на работу, надеясь быть полезным, но все, что от него требуют (и на что, более того, ему недвусмысленно намекают), — это создавать видимость деятельности, успешный имидж, пускать пыль в глаза. В «Интуиционисте» К. Уайтхеда главная героиня сталкивается с другим явлением либеральной культуры — инклюзивностью. То, что было призвано показать, как общество победило расизм, оказывается еще большей демонстрацией расизма — героиня становится единственной «цветной» студенткой, а затем единственной «цветной» и на своей работе благодаря программе инклюзивности. В этом контексте следует указать еще одну сатирически изображенную сферу общественной жизни — сферу национального и наднациональМировая литература / А.С. Кулагин 183 ного. Межнациональные конфликты занимают если не центральное, то весьма существенное место в сюжетах многих романов. Так, в «Бесконечной шутке» сразу несколько сюжетных линий строится вокруг противостояния Канады американской глобалистской экспансии, а в «Цитадели» американцы пытаются коммерчески эксплуатировать уже европейскую глубинку (при том, что они даже не способны запомнить названия местных топонимов). В «Свободе» неоднократно, применительно к Джоуи и Лалите, поднимается вопрос национальной идентичности (разумеется, в ироническом ключе), а «Интуиционист» весь может рассматриваться как непрерывное размышление о традициях и национальной памяти афроамериканцев. Настоящей энциклопедией современных межнациональных отношений является роман «Белые зубы» З. Смит, в котором описывается жизнь мигрантов и заостряется неоколониальный дискурс. Стоит отметить, как точно подмечает З. Смит национальные особенности и с каким сарказмом и иронией изображает стремление всех национальностей без исключения, будь то евреи, индуисты, мусульмане, копировать поведение окружающих и интегрироваться в общество потребления, пусть даже ценой потери собственных традиций и идентичности. Примечательны и моменты, когда герои сомневаются в выборе между следованием традициям и требованиям глобализации и соблазняются: Самад замышляет по примеру европейцев завести любовницу, а Ири решает выпрямить волосы — вот только содержащее яд средство для выпрямления волос разъедает ее кудри, и ей приходится носить парик. Подводя итоги, можно сказать о преобладании в романах «новой искренности» комического модуса повествования. В романах не только прослеживается наследование всей комической литературной традиции, но и делается явный акцент на использовании всевозможных видов юмора — как литературных, так и речевых. Среди эксплуатируемых приемов общих для всех авторов необходимо выделить внутренние шутки, использующие уникальные для произведения художественные детали, а также инверсию традиционных литературных форм иронии. Необходимо отметить и уход авторов от цинизма постмодернистского юмора, и приверженность критике капитализма, общества потребления и в особенности ограниченной, невротической, психотической личности. Романы «новой искренности» являются также и частью либеральной культуры, представляя переосмысление, ееStudia Litterarum /2026 том 11, № 3 184 взгляд на саму себя изнутри, а также критический взгляд на современные авторам реалии и технический прогресс. Список литературы Исследования 1 Balliro M.J. The New Sincerity in American Literature: PhD Dissertation. University of Rhode Island, 2018. 186 p. 2 Collins J. Genericity in the 90s: Eclectic Irony and the New Sincerity // Film Theory Goes to the Movies / ed. by J. Collins, H. Radner, A.P. Collins. New York: Routledge, 1993. P. 242–263. 3 Hutcheon L. The Complex Functions of Irony // Revista Canadiense de Estudios Hispánicos. 1992. Vol. XVI, № 2. P. 219–234. 4 Konstantinou L. Four Faces of Postirony // Metamodernism: Historicity, Affect, and Depth after Postmodernism / ed. by R. van den Akker, A. Gibbons, T. Vermeulen. London; New York: Rowman & Littlefield International, 2017. P. 87–102. 5 Ruiz-Moneva M.A. Some Proposals to Cope with Forms of Irony Typically Found in Literary Texts from a Relevance-Theoretical Perspective // Studies in Literature and Language. 2011. Vol. 2, № 2. P. 127–156. 6 Tawa R. New magazine has an abiding faith in the good book review // Los Angeles Times. 2003. 31 March. URL: https://www.latimes.com/archives/la-xpm-2003-mar- 31-et-renee31-story.html (дата обращения: 01.05.2024). 7 Wallace D.F. E Unibus Pluram: Television and U.S. Fiction // Review of Contemporary Fiction. 1993. Vol. 13, № 2. P. 151–194.Мировая литература / А.С. Кулагин References 1 Balliro, Matthew J. The New Sincerity in American Literature: PhD Dissertation. University of Rhode Island, 2018. 186 p. (In English) 2 Collins, Jim. “Genericity in the 90s.” Film Theory Goes to the Movies, ed. by Jim Collins, Hilary Radner and Ava Preacher Collins. New York, Routledge, 1993, pp. 242–263. (In English) 3 Hutcheon, Linda. “The Complex Functions of Irony.” Revista Canadiense de Estudios Hispánicos, vol. XVI, no. 2, 1992, pp. 219–234. (In English) 4 Konstantinou, Lee. “Four Faces of Postirony.” Metamodernism: Historicity, Affect, and Depth after Postmodernism, ed. by Robin van den Akker, Alison Gibbons and Timotheus Vermeulen. London, New York, Rowman & Littlefield International, 2017, pp. 87–102. (In English) 5 Ruiz-Moneva, María Angeles. “Some Proposals to Cope with Forms of Irony Typically Found in Literary Texts from a Relevance-Theoretical Perspective.” Studies in Literature and Language, vol. 2, no. 2, 2011, pp. 127–156. (In English) 6 Tawa, Renee. “New magazine has an abiding faith in the good book review.” Los Angeles Times, 31 March 2003. Available at: https://www.latimes.com/archives/la-xpm-2003- mar-31-et-renee31-story.html (Accessed 01 March 2024). (In English) 7 Wallace, David Foster. “E Unibus Pluram: Television and U.S. Fiction.” Review of Contemporary Fiction, vol. 13, no. 2, 1993, pp. 151–194. (In English)