Studia Litterarum /2025 том 10, № 2 126 «ПУТЕШЕСТВИЕ В ЗАГРОБНЫЙ МИР И ПРОЧЕЕ» (1743) Г. ФИЛДИНГА: СТРУКТУРА И ИСТОЧНИКИ © 2025 г. В.Б. Зусева-Озкан Институт мировой литературы им. А.М. Горького Российской академии наук, г. Москва, Россия Дата поступления статьи: 11 января 2025 г. Дата одобрения рецензентами: 12 февраля 2025 г. Дата публикации: 25 июня 2025 г. https://doi.org/10.22455/2500-4247-2025-10-2-126-153 Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда (проект № 25-28-00091, https://rscf.ru/project/25-28-00091/) в ИМЛИ РАН Аннотация: Статья посвящена рассмотрению незавершенного романа Г. Филдинга «Путешествие в загробный мир и прочее» (1743) как этапа исторической поэтики постум-нарратива, т. е. повествования персонажа, который в условной реальности внутреннего мира произведения представлен как персонаж мертвый. Этот любопытный тип нарратива, наиболее заметный в литературе XX и XXI вв., до сих пор практически не рассматривался в диахроническом аспекте — в ракурсе его генезиса и эволюции; статья отчасти восполняет этот пробел. В ней анализируются композиция и архитектоника филдинговского произведения и устанавливаются его источники, обсуждается вопрос о причинах его незавершенности; роман детально сопоставляется с предшествующей традицией, рассматривается его преемственность по отношению к «диалогам мертвых», английской памфлетной культуре XVII в. и жанру видения. Делается вывод о том, что, хотя в «Путешествии…» обнаруживаются явные следы знакомства Филдинга с этими линиями традиции, определяющими репрезентацию загробного мира, писатель создает индивидуальный, «неканонический» образ того света, причем сделанные Филдингом открытия будут унаследованы современным постум-нарративом. Но место этого произведения в исторической поэтике «нарратива мертвеца» характеризуется и тем, что его текст не завершен: автор не смог найти ту форму целого, которая позволила бы роману вполне состояться. Поэтому «Путешествие в загробный мир и прочее» точнее всего назвать прообразом будущего постум-нарративного романа. Ключевые слова: постум-нарратив, рассказ мертвеца, историческая поэтика, Г. Филдинг, «диалоги мертвых», английский памфлет, видение. Информация об авторе: Вероника Борисовна Зусева-Озкан — доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник, зав. Отделом литератур Европы и Америки Новейшего времени, Институт мировой литературы им. А.М. Горького Российской академии наук, ул. Поварская, д. 25А, стр. 1, 121069 г. Москва, Россия. https://orcid.org/0000-0001-9537-108X E-mail: This email address is being protected from spambots. You need JavaScript enabled to view it. Для цитирования: Зусева-Озкан В.Б. «Путешествие в загробный мир и прочее» (1743) Г. Филдинга: структура и источники // Studia Litterarum. 2025. Т. 10, № 2. С. 126–153. https://doi.org/10.22455/2500-4247-2025-10-2-126-153 Научная статья / Research Article https://elibrary.ru/YKCMJT УДК 821.111 ББК 83.3(4Вел)5 Мировая литература / В.Б. Зусева-Озкан 127 A JOURNEY FROM THIS WORLD TO THE NEXT, ETC. (1743) BY HENRY FIELDING: STRUCTURE AND SOURCES © 2025. Veronika B. Zuseva-Özkan A.M. Gorky Institute of World Literature of the Russian Academy of Sciences, Moscow, Russia Received: January 11, 2025 Approved after reviewing: February 12, 2025 Date of publication: June 25, 2025 Acknowledgements: The research was carried out at IWL RAS with support of a grant from the Russian Science Foundation, project no. 25-28-00091 (https://rscf.ru/project/25-28-00091/). Abstract: The article considers the unfinished novel by Henry Fielding, A Journey from This World to the Next, etc. (1743), as a stage in the historical poetics of posthumous narration, i. e., the narration of a character who, in the conventional reality of the inner world of the work, is represented as a dead person. This curious phenomenon, most noticeable in the 20th- and 21st-century literature, has been understudied in the diachronic aspect from the perspective of its genesis and evolution; the article partly fills this gap. The author of this paper analyzes the composition and architectonics of Fielding’s work, and establishes its sources, discusses the reasons for its incompleteness; the novel is compared in detail with the earlier tradition, including “dialogues of the dead,” English pamphlet culture of the 17th century, and the genre of vision. The article concludes that despite the writer’s obvious familiarity with the traditional representation of the afterlife, he creates an individual, “non-canonical” image of the afterlife, and the discoveries he made will be inherited by the modern posthumous narrative. However, the place of Fielding’s Journey in the historical poetics of posthumous narration is also characterized by the incompleteness of the text: the author could not find the form of the whole that would allow the novel to take shape fully. Therefore, A Journey from This World to the Next, etc. appears as the early prototype of the upcoming novel with posthumous narration. Кeywords: posthumous narration, narrative from beyond the grave, historical poetics, Henry Fielding, “dialogues of the dead,” English pamphlet, the genre of vision. Information about the author: Veronika B. Zuseva-Özkan, DSc in Philology, Leading Research Fellow, Head of the Department of European and American Contemporary Literature, А.M. Gorky Institute of World Literature of the Russian Academy of Sciences, Povarskaya St., 25А, bld. 1, 121069 Moscow, Russia. https://orcid.org/0000-0001-9537-108X E-mail: This email address is being protected from spambots. You need JavaScript enabled to view it. For citation: Zuseva-Özkan, V.B. “A Journey from This World to the Next, etc. (1743) by Henry Fielding: Structure and Sources.” Studia Litterarum, vol. 10, no. 2, 2025, pp. 126–153. (In Russ.) https://doi.org/10.22455/2500-4247-2025-10-2-126-153 Эта статья посвящена одному из наименее изученных произведений Генри This is an open access article distributed under the Creative Commons Attribution 4.0 International (CC BY 4.0) Studia Litterarum, vol. 10, no. 2, 2025 Studia Litterarum /2025 том 10, № 2 128 Филдинга — писателя, чье творчество в целом исследовано довольно хоро- шо, поскольку речь идет об одном из ключевых романистов европейской литературы. Влияние, оказанное Филдингом на последующую эволюцию романного жанра, огромно и многосторонне, причем оно даже не всегда осознается: так, его раннее произведение «Путешествие в загробный мир и прочее» (A Journey from This World to the Next, etc., 1743), по нашему мнению, знаменует новый этап формирования постум-нарратива (т. е. повествова- ния персонажа, который в условной реальности внутреннего мира произ- ведения представлен как персонаж мертвый [5]), что остается практически не осмысленным в науке (хотя параллели с «диалогами мертвых» Лукиана всё же проводятся1; см., например: [1, с. 171, 173; 10, с. 51–57; 25; 26]). Объ- ясняется это тем, что само явление постум-нарратива, или загробной нар- рации, как правило, рассматривается как принадлежность литературного процесса XX и XXI вв., а попытки заглянуть глубже и исследовать генезис и эволюцию постум-нарратива остаются и редкими, и неубедительными [11; 14; 17; 30; 33]. Таким образом, предлагаемая статья ставит целью описать «Путешествие в загробный мир и прочее» как этап исторической поэтики постум-нарратива. Для этого потребуется рассмотреть как композицию и архитектонику этого произведения, так и его соотношение с предшествую- щей традицией. «Путешествие…» впервые было опубликовано во втором томе трех- томного издания 1743 г. “Miscellanies” («Смесь»). Хотя, согласно первона- чальному плану, «Путешествие…» должно было занять весь второй том, 1 О «разговорах мертвых» Лукиана как важнейшем источнике постум-нарратива см.: [4]. Мировая литература / В.Б. Зусева-Озкан 129 в реальности Филдинг включил в книгу еще две пьесы: фарс «Эвридика» (Eurydice, 1737), тематически близкий к «Путешествию…», поскольку и там события разворачиваются в загробном мире2, причем Автор становится од- ним из действующих лиц, регулярно комментирующим выведенных лиц и события, и комедию «День свадьбы» (The Wedding-Day, в редакции 1743 г.). Такой состав тома, как и сложности самой композиции «Путешествия…», заставляет предполагать [12], что пьесы были добавлены Филдингом в тот момент, когда он понял, что так и не закончит это произведение, — а объем второго тома должен был соответствовать объему двух других3. При этом писатель пытался выйти из создавшегося положения по- средством еще двух способов: во-первых, он решил «удлинить» текст за счет вставной истории Анны Болейн, написанной, вероятнее всего, его се- строй Сарой Филдинг [16; 25], а во-вторых, представил фрагментарность «Путешествия…» как особый композиционный прием, направленный на создание впечатления принципиальной незавершимости и «несвязности», «беззаконности» повествования (техника, которую Филдинг применял и в других своих произведениях [15; 18; 22; 28; 32] и которая через четверть века будет доведена Л. Стерном до совершенства). К этому добавляются и существенно более древние композиционные приемы вроде обрамления («Путешествие…» представляет собой каскад вставных историй) и мотива частично утерянной и/или испорченной рукописи (характерного, в част- ности, для так называемого «комического романа»), который приобретает здесь у Филдинга преувеличенное вплоть до абсурда звучание. Если всё, написанное самим Генри Филдингом, укладывается в 25 глав книги первой, то текст, созданный, вероятно, Сарой Филдинг и следующий непосредственно за ними, — в одну, причем седьмую, главу книги девятнад- цатой, так что якобы «утерянный», а на самом деле никогда не существовав- 2 История Орфея и Эвридики в комическом духе упоминается и по крайней мере в одном из английских памфлетов XVII в., трактующих «загробную» тему, — «Новостях из ада, привезенных курьером от дьявола» (Newes from Hell brought by the Devil’s Carrier, 1606) Томаса Деккера, где рассказчик подозревает, что Орфей оглянулся специально — чтобы избавиться от жены. У Филдинга Эвридика повторяет это обвинение, хотя сама устраивает так, чтобы Орфей вынужден был оглянуться: она не желает покидать Аид, который описан как весьма уютное местечко, мало отличающееся от земного мира, но дающее женщине, недовольной своим браком (как недовольна им Эвридика), возможность быть свободной от супруга. 3 В научной литературе, впрочем, высказывалось и мнение о законченности «Путеше- ствия…» (см., например: [2, с. 20–23; 23, p. xxviii]) — мнение, которое мы не разделяем. Studia Litterarum /2025 том 10, № 2 130 ший фрагмент составляет более 17 книг. Примечание, помещенное в конце последней имеющейся главы книги первой, гласит: «Дальше утрачен целый кусок рукописи, и весьма значительный кусок, судя по номерам книги и главы, содержащей историю Анны Болейн; покрыто полным мраком, как всплыла эта история и кому она рассказывается. <…> …Я склонен думать, что автором этой главы была женщина» [35, с. 102]. Заканчивается же глава об Анне Болейн, как и все «Путешествие…» в целом, другим примечанием: «Здесь обрывается эта любопытная рукопись <…>. Надлежит надеяться, что впредь невнимательные люди будут осмотрительнее с тем, что они сжи- гают или используют для иных малопочтенных целей; пусть они вообразят, что такая судьба могла постичь божественного Мильтона <…>» [35, с. 114]. Отметим, что та непоследовательность, которой отмечены все уровни структуры «Путешествия…» и которая, с нашей точки зрения, в огромной степени обусловлена незаконченностью произведения, относится и к систе- ме сносок-примечаний: если в начале Филдинг создает из них своего рода паратекст и они регулярно появляются почти на каждой странице, коммен- тируя основной текст, пародируя его и полемизируя с ним, то постепенно они практически исчезают, а единственной функцией оставшихся становит- ся оправдание бессвязности повествования. Об изменении авторского замысла по мере написания «Путеше- ствия…» сигнализируют не только странности с якобы «утерей» большей части текста (а также «полиграфическая» его история) и система сносок, но и макрокомпозиция. «Путешествие в загробный мир и прочее» состо- ит из четырех композиционных фрагментов. Первый — это введение (The Introduction), в котором появляется некий «я»-нарратор, повествующий о том, как «рассказанное на следующих страницах» попало к нему в руки. Оказывается, что, когда он покупал связку перьев, торговец писчими при- надлежностями завернул их в лист рукописи, прочитав который «я»-нар- ратор — спроецированный на образ самого биографического автора — по- желал ознакомиться с остальными сохранившимися листами. Во введении также сообщаются некоторые сведения об «авторе» рукописи и высказыва- ются мнения о ней. «Я»-нарратор в первых же словах перебирает возмож- ные обоснования тому, о чем будет написано далее: «То ли рассказанное на следующих страницах было грезами, или видением, некоего весьма набож- ного и праведного мужа; то ли эти страницы были впрямь написаны на том Мировая литература / В.Б. Зусева-Озкан 131 свете и переправлены к нам, по мнению многих (на мой взгляд, чересчур приверженных суеверию); то ли, наконец, как полагает решительное боль- шинство, они творение образцового обитателя нового Вифлеема, — все это не суть важно, да и трудно сказать наверняка» [35, с. 29]. Сон, греза, видение — это типичное «оправдание» получения загроб- ного опыта и рассказывания о нем4, как свидетельствует длинная череда тек- стов от серьезнейших средневековых видений (например, поэмы «Дух Гви- до», The Gast of Gy, XIV в.) и аллегорических поэм (см., в частности, поэму Стивена Хоуса «Приятное развлечение», The Pastime of Pleasure, 1506) до са- тирических памфлетов XVII в. («Новости Тарлтона из Чистилища», Tarlton’s News Out of Purgatory, 1590). Другой вариант — «переправка» с того света не- коего сочинения — более редкий, но и он встречался в традиции: таковы, на- пример, «письма» в византийской сатире «Пребывание Мазариса в подзем- ном царстве» (ок. 1415), или памфлет Генри Четтла «Сон Добросердечного» (Kind-Hartes Dreame, 1592), или «Письма от мертвых к живым» (Letters from the Dead to the Living, 1702) Тома Брауна. Третий же вариант подразумевает безумие героя («новый Вифлеем» — это знаменитый Бедлам, лондонский приют для душевнобольных), причем выбор одной из трех возможностей оставляется на усмотрение читателя. Филдинг повышает степень «неопреде- ленности», «беззаконности», сомнительности, ведя игру с читателем. Что же до автора рукописи, то о нем торговец писчими принадлеж- ностями сообщает следующее: «<…> поначалу рукопись была толщиной с фолиант, и <…> квартировавший у него джентльмен оставил ее на чердаке в расплату за девять месяцев проживания. <…> …Квартирант уехал в Вест-Индию <…>» [35, с. 29–30]. Таким образом, и здесь возникает веер возмож- ностей: то ли этот «квартирант» — не автор рукописи, а только еще один медиатор; то ли (если он все-таки ее автор и уехал в Вест-Индию, а не умер там же, где квартировал) он и не умирал, а все рассказанное есть вымысел; то ли он умер, но воскрес и написал свою повесть. Таким образом, и здесь действует принцип неопределенности и создается игровая стихия, дающая читателю возможность различных интерпретаций. Итак, первый композиционный фрагмент «Путешествия…», «Введе- 4 «Состояние визионера во время откровения определяется в некоторых текстах как сон <…>. Редкий случай — видение наяву, “въяве”, когда визионер пребывает одновременно в двух мирах, земном и потустороннем» [8, с. 172–173]. Studia Litterarum /2025 том 10, № 2 132 ние», является рамкой, в которой задаются основные параметры будущего повествования, причем мотив найденной и частично утраченной рукописи, автобиографический образ «я»-нарратора как писателя, литературно-кри- тические соображения, включая приведенную мысль пастора Абраама Адамса о знакомстве автора рукописи с сочинениями Платона, сама обста- новка писчебумажной лавки — всё это задает тексту автореференциальное, метарефлексивное измерение. Второй композиционный фрагмент составляют главы I–IX, пове- ствующие непосредственно о «путешествии в загробный мир»; здесь по- является новый «я»-рассказчик, в первом же предложении сообщающий о своей смерти: «Первого декабря 1741 года у себя на квартире в Чипсайде я расстался с жизнью» [35, с. 31]. Третий фрагмент — следующий вставной рассказ в каскаде, для которого рамкой служит уже история умершего ав- тора рукописи: в Элизиуме он встречает Юлиана Отступника (третичный нарратор), который повествует о целом ряде своих перерождений и прожи- тых жизней; это главы X–XXV. Наконец, четвертый фрагмент — вставная история Анны Болейн, введение которой никак не мотивируется. Логично предположить, что, по-видимому, изначально Филдинг со- бирался подробнее описать пребывание умершего автора рукописи в за- гробном мире, проведя его по разным загробным локусам и сведя с рядом пребывающих там лиц. Но, по мере разрастания истории Юлиана Отступ- ника, именно он выдвинулся на место главного героя. А далее, видимо, Фил- динг оказался в своего рода творческом тупике, поскольку история Юлиана стала такой протяженной, что, если бы за ней последовали другие соразмер- ные ей, то произведение в целом обрело бы огромный объем, который не соответствовал объявленному трехтомному изданию “Miscellania”. Также, видимо, «потерялась» форма целого: можно заметить, что в конечном счете Филдинг возвращается к форме «диалога мертвецов» (жанра, чрезвычайно популярного и продуктивного в эпоху Просвещения [13; 19; 20; 21]), пусть и с непомерно разросшимися репликами, какими, в конечном счете, являются повествования о своей жизни Юлиана Отступ- ника и Анны Болейн. Характерен и сам выбор героев, сравнимый с «клас- сическими» образцами: «Новыми диалогами мертвых» (Nouveaux dialogues des morts, 1683) Бернара де Фонтенеля и «Диалогами мертвых, сочиненны- ми для воспитания господина герцога Бургундского» (Dialogues des morts Мировая литература / В.Б. Зусева-Озкан 133 composés pour l’éducation de Mgr le duc de Bourgogne, 1692–1696) Франсуа де Салиньяка де Ла Мот Фенелона, где типичны споры «древних» и «новых», причем у Фенелона реплики порой тоже превращаются в довольно продол- жительные повествования, даже не требующие ответа. Юлиан Отступник — весьма противоречивая фигура из числа «древних», «удобная» для жанра диалога, как бы взвешивающего, судящего своих героев (нередко с явным парадоксальным «вывертом»); вторая — таковая же фигура из «новых» (Анна Болейн, кстати, уже появлялась у Фонтенеля). Но, как можно судить по введению и второму композиционному фрагменту, задумывалось изна- чально совсем не это, а что-то вроде сатирического и игрового романа-пу- тешествия, где вставные истории оставались бы своего рода интермедиями между различными его пунктами, но не занимали бы главное, центральное место. Рассмотрим подробно второй композиционный фрагмент — от смер- ти героя до начала вставной истории Юлиана Отступника. Здесь герой-рас- сказчик, который в заголовках глав обозначается в 3-м лице — как «автор», “the Autor” (см., например, название главы I: “The author dies, meets with Mercury, and is by him conducted to the Stage which sets out for the other World” [36, p. 7], т. е.: «Автор умирает, затем встречает Меркурия, который прово- жает его до кареты, отправляющейся на тот свет»), рассказывает о своей смерти и переходе в загробный мир, попутно описывая его устройство. Сра- зу подчеркнем, что, хотя Филдинг в отдельных пунктах обращается к пред- шествующей традиции, он — в духе позднейших постум-нарративов — сме- ло конструирует собственный вариант загробья, весьма далеко ушедший как от христианской линии, представленной прежде всего в видениях и со- путствующих жанрах, так и от линии античной, языческой, лукиановской, дожившей до XVIII в. прежде всего в «диалогах мертвецов» — хотя влияние этой второй линии ощущается в филдинговском тексте значительно силь- нее (как неоднократно указывалось, Филдинг знал произведения Лукиана, которому, правда, в то время приписывались и некоторые тексты, чьим ав- тором он не был5). Укажем, с одной стороны, на совпадения с «преданием», 5 «После переводов на латынь, выполненных Эразмом Роттердамским и сэром Томасом Мором, его [Лукиана] произведения постепенно “просочились” в народные языки, и много- численные английские переводы и подражания XVII в. свидетельствуют о его популярности в тот период. Перевод, сделанный разными лицами (1710–1711) и включавший также очерк Драйдена о жизни Лукиана, — перевод, который Филдинг позже подверг резкой критике, — Studia Litterarum /2025 том 10, № 2 134 а с другой — на те элементы, которые принадлежат «личному творчеству» Филдинга. Как и в традиции, «я» в рассказе героя относится не к его телу, а к душе: «Некоторое время мне полагалось выждать в мертвом теле, не оживет ли оно ненароком <…>. По прошествии положенного срока (он истекает, когда тело совсем застыло) я зашевелился; однако выбраться оказалось не просто, поскольку рот, или вход, был закрыт, и тут я выйти никак не мог, и окна, в просторечии называемые глазами, сиделка прищипнула так плотно, что отворить их не представлялось возможным. Углядев наконец слабый лучик света под самым куполом дома (так я назову тело, в котором был заключен), я поднялся вверх, потом плавно спустился, похоже, в дымоход и вышел вон через ноздри» [35, с. 31]. Если восприятие тела как тюрьмы типично для традиции, восходящей к видениям и вообще к христианской линии повествований о загробном мире (см. также далее: «Никакой узник, выпущенный из долгого заточения, не обонял аромат свободы острее меня, освобожденного из темницы, где я удерживался около сорока лет <…>» [35, с. 31]), то специальное упоминание о выходе души через ноздри, само по себе тоже традиционное, приобретает индивидуальную окраску благодаря продолжению «носологической» темы несколько далее, где выяснится, что рассказчик умер от «Модной Болезни, уроженки Франции», т. е. от сифи- лиса, культурным знаком которого является отсутствие носа. В частности, описывая дворец Модной Болезни, рассказчик подчеркивает: «Меня про- вели через роскошный зал, уставленный статуями и бюстами, по большей части безносыми, из чего я заключил, что это настоящие антики, но меня поправили: это нынешние герои, принявшие мученический конец во славу ее светлости» [35, с. 39]. Сама Модная Болезнь тоже представлена как дама без носа. Парадоксальность как конструктивный принцип «Путешествия…» подчеркивается тем, что душа героя-рассказчика постоянно изображается через «телесные» черты — а если читатель этого не заметил, то его вни- мание сфокусирует автор в примечании. Так, к фразе «обратил я глаза на прошедшее» имеется сноска: «Пожалуй, “глаза” не очень годятся для духов- ной субстанции, однако здесь и много раз потом мы вынуждены прибегать к представил читающей публике XVIII в. почти весь известный корпус Лукиана в подходящей и пикантной (хотя и неправильной) версии» [27, p. 365]. См. также, например: [24; 25]. Мировая литература / В.Б. Зусева-Озкан 135 материальным понятиям, чтобы нас лучше поняли» [35, с. 31]. Впрочем, это не совсем ново: в предшествующей литературе, например, в византийской сатире (диалогах «Тимарион, или Об его страданиях» XII в., «Пребывание Мазариса в подземном царстве», ок. 1415), в английских «загробных» пам- флетах XVII в. (см., в частности, «Новости Грина и из Ада, и из Рая», Greenes Newes both from Heaven and Hell, 1593), душа показана предельно натурали- стично, так что парадоксы соотношения духовного / телесного уже были опробованы в традиции складывающегося постум-нарратива. Другое дело, что Филдинг их тематизирует, выводит в сферу игры и рефлексии. Далее мертвый рассказчик наблюдает перебранку друзей и близких из-за его завещания (лукиановский6 мотив) и «выпрыгивает» в окно. К сво- ему изумлению, он обнаруживает, что не способен летать, — это наруша- ет его ожидания, сформированные преданиями о ду́хах. Филдинг вводит необычные детали: оказывается, что, «хотя летать мне было не суждено (вероятно, из-за отсутствия оперения и крыльев), я мог совершать такие фантастические прыжки, что получалось не хуже полета» [35, с. 32]. Прыгая таким образом по улице, рассказчик встречает «высокого молодого джент- льмена в шелковом камзоле, с крылышком на левой щиколотке, с венком на голове и жезлом в правой руке», к чему тут же следует автометарефлексив- ное примечание: «В таком виде бог является смертным в театральных пред- ставлениях» [35, с. 32]. В облике Меркурия подчеркиваются черты, сближа- ющие его с современностью рассказчика, но современностью театральной, т. е., в конечном счете, с условностью искусства. Тут следует вспомнить «диалоги мертвецов» эпохи Просвещения, в которых Меркурий предстает столь же условной фигурой, в том числе у Фонтенеля (в «Суде Плутона над двумя частями Новых диалогов мертвых») и Фенелона, например, в коми- ческом «диалоге на пороге» Алкивиада с Меркурием и Хароном. Меркурий велит рассказчику отправляться на тот свет, и путь туда рассказчика не имеет, насколько нам известно, аналогов в предшествую- щей традиции. Оказывается, что на тот свет следует ехать в карете, кото- рая отправляется с Уорик-Лейн (Warwick-Lane), т. е. тот и этот миры как 6 См., например: «Полистрат. Для виду я говорил каждому из них в отдельности, что именно его сделал своим наследником; они верили и еще больше старались мне угодить. Но у меня было и другое, настоящее завещание, а всех моих обожателей я оставил ни с чем» [34, т. 1, с. 377]. Studia Litterarum /2025 том 10, № 2 136 бы «пересекаются». В более ранних текстах, описывающих путешествия в загробный мир, имеют место «порталы» между двумя мирами, но, как пра- вило, это либо пещеры, отверстия в земле, либо отдаленные острова (и то и другое есть, например, у Лукиана), либо «околицы», «задворки», «грани- цы» населенного пункта (чаще в видениях7). В данном же случае топогра- фия Лондона интерферирует с миром мертвых, что заставляет вспомнить о памфлетах XVII в., где топография Лондона подробно разработана, — но всё же и там нет прямых ее «пересечений» с топографией того света. Что же касается почтовых экипажей, то они задействуются в памфлетах на «за- гробную» тему (в частности, из серии, начатой «Прошением к дьяволу Пир- са Безгрошового» (Pierce Pennilesse His Supplication to the Devil, 1592) Томаса Нэша, где заглавный герой отправляет письмо в Ад через Рыцаря столба), но повествования мертвеца как такового в этих текстах нет8. Карета, в которую рассказчик садится на прозаической Уорик-Лейн, оказывается экипажем-призраком — тоже новая деталь: «Карету сладил знаменитый игрушечный мастер, великий знаток по части нематериаль- ной субстанции, из которой и была сделана карета. Работа была настоль- ко тонкая, что карета была невидима для живых глаз. Призрачными, под стать пассажирам, были лошади, запряженные в этот необычный экипаж. Всю упряжку, как выяснилось, заездил до смерти какой-то станционный смотритель (a certain Post-Master); и кучер, этот жалкий комок нематери- альной субстанции, при жизни удостоившийся возить Великого Петра, или Петра Великого, — он тоже пал от голода духовного и телесного» [35, 7 «Этну и Везувий на протяжении веков принимали за входы в ад <…>. Вера в то, что чистилище и ад, равно как и Земля обетованная, находятся где-то на далеких островах, до которых можно, хотя и не без труда, добраться, была укоренена и в сознании жителей евро- пейского Севера»; «Умершие в телесном облике “двойников”, по утверждению иных жителей Монтайю, бродят неподалеку от деревни в пустынных местах, преследуемые демонами, — ад начинается где-то на задворках населенного пункта» [3, с. 216, 210]. 8 Сюжет о прошении, отправленном в ад, «продолжают сразу три автора <…>: Томас Миддлтон <…> в “Черной книге” (“The Black Booke”, 1604), Аноним в «Возвращении Рыцаря столба из ада с ответом от дьявола на прошение Пирса» (“The Returne of the Knight of the Poste from Hell with Piers Penniless’ Supplication”, 1606) и Томас Деккер <…> в «Новостях из ада, привезенных курьером от дьявола» (“Newes from Hell brought by the Devil’s Carrier”, 1606 <…>). <…> …У Миддлтона дьявол сам является в Лондон <…> у анонима <…> дьявол отправляет Пир- су с “Рыцарем столба” издевательский ответ <…>; наконец, у Деккера “Рыцарь столба” также добирается до Люцифера и передает ему прошение <…>» [6, с. 63]. Мировая литература / В.Б. Зусева-Озкан 137 с. 32]. Петр Великий — частый персонаж «диалогов мертвых»9, но если, например, лорд Литтлтон несколько позже будет превозносить его как великого государя, поднявшего Россию из «варварства», то у Филдинга Петр в этих нескольких строках приобретает одновременно демонические и мизерабельные черты, т. е. отсылка к традиции, как зачастую бывает у этого писателя, делается в полемическом духе. Экипаж-призрак заменяет у Филдинга знаменитую барку Харона, упоминаемую едва ли не в каждом тексте, хоть сколько-нибудь затронутом античным, лукиановским влия- нием. В начале главы V мельком сообщается, что реку мертвые все-таки пересекают, но сам Харон и плата за переправу не упоминаются, а рекой оказывается не «пограничный» Стикс, а его приток — «внутренняя» река Аида Коцит. Глава II сфокусирована на других пассажирах призрачной кареты, куда рассказчик принят седьмым. Вновь парадоксально трактуется мотив телесности, которая оказывается присуща «духам»: «Из гостиницы мы вые- хали в кромешной темноте и точно так же не видели ни зги, как если бы смо- трели живыми очами. <…> …Иные попутчики крепко спали <…>» [35, с. 33]. Помимо «географической» интерференции двух миров, телесность духов, материальность нематериального — еще один способ связать эти миры. Подробно разворачивается типичный для традиции мотив обсуж- дения умершими своей смерти. Столь же типичным оказывается сатири- ческий образ врача-убийцы, характерный для европейской комической литературы в целом, — так, один из попутчиков рассказчика сообщает, что его «убили на законном основании. Врач влил в меня огонь своими миксту- рами, и я сгорел в жару, которым они, изволите видеть, выжигают оспу» [35, с. 34]. Упоминание оспы становится поводом еще раз подчеркнуть отсут- ствие четкой границы между мирами живых и мертвых, так сказать, трудно искоренимую привычку к жизни: «При этом слове один из духов встрепе- нулся: — Оспа! Господи помилуй! Надеюсь, тут никого нет с оспой? Я всю жизнь от нее берегся, и пока бог миловал. — Все, кто не спал, расхохотались над его страхами, и джентльмен опамятовался и, смущаясь и даже с краской на лице, повинился: — Мне приснилось, что я живой» [35, с. 34]. Мертвый видит сон, будто жив, и терзается страхами живого… Это оригинальная — 9 См. у Фенелона, лорда Джорджа Литтлтона в «Диалогах мертвых» (Dialogues of the Dead, 1760), а также в других образцах жанра [7; 9]. Studia Litterarum /2025 том 10, № 2 138 в духе не рефлективного традиционализма, но новой креативной эпохи — трактовка лукиановского еще мотива тоски по земному бытию. Обсуждение умершими своих смертей подается в парадоксальном духе, заданном у Лукиана (когда, например, убитым оказался убийца) и многократно усиленном Фонтенелем (см. знаменитый спор императора Адриана с Маргаритой Австрийской о наилучшей смерти). Так, мертвец, боящийся заразиться оспой, рассказывает, как все его действия при жиз- ни подчинялись этому страху и как он стал косвенной причиной смерти от совсем иного недуга: «<…> так велик был мой страх перед этой болезнью, что на другой день я не пошел ужинать к приятелю, у которого несколько месяцев назад жена переболела оспой, а сам в тот же вечер объелся мидий, из-за чего и попал в вашу компанию» [35, с. 34]. Другой дух тоже акценти- рует мотив иронии судьбы и смерти: «А мне, — сказала дух-прелестница, — еще летом сделали прививку <…>. Я безумно радовалась, что теперь можно всласть отведать столичных развлечений, а прожила в городе всего ничего: простыла после танцев и прошлой ночью умерла от жестокой лихорадки» [35, с. 34]. За разговорами карета прибывает в первую точку загробного пути — Город Болезней (the City of Diseases): «<…> все духи, проезжающие через этот город, свидетельствуют свое почтение той госпоже Болезни, с чьей по- мощью они выбрались из земных пределов» [35, с. 36]. Перед пассажирами возникают новые провожатые — городские посыльные «в пышных пари- ках, завязанных лентой» и с тростями с янтарным набалдашником. Вы- ясняется, что с ними нужно расплатиться (несомненно, вариация на тему обола, уплачиваемого Харону; перипетии в связи с оплатой перехода в за- гробный мир обсуждаются уже у Лукиана, см. особенно диалог «Переправа, или Тиран»), и хозяин гостиницы отправляет пассажиров к милорду Скаре- ду (my Lord Scrape) — другому мертвецу, который при жизни был скупцом, а теперь наказан тем, что должен давать деньги безвозмездно — это причи- няет ему немалые страдания: «<…> когда весь капитал иссякнет, ему пред- стоит вернуться на тот свет и еще семьдесят лет пробыть скупцом, после чего очиститься, побыв свиньей, и обрести человеческий образ для нового испытания. <…> Никакой смертник так не молил о высылке в колонии, как он, выслушав приговор, домогался ада — при условии, что его деньги оста- нутся при нем» [35, с. 37]. Здесь впервые возникает лукиановский мотив пе- Мировая литература / В.Б. Зусева-Озкан 139 рерождения как наказания за грехи10, проживания новых жизней на земле, который чуть дальше так увлечет Филдинга, что история рассказчика бу- дет совершенно отодвинута историей многих жизней Юлиана Отступника. Примечательно, что милорд Скаред здесь не отправлен обратно на землю, а работает одним из «медиаторов» между двумя мирами; это новый для тра- диции поворот темы. Набив карманы полученными у милорда Скареда деньгами, рассказ- чик отправляется искать болезнь, от которой, как он полагает, умер — но Душевной Лихорадки (the Fever on the Spirits) не находит, и в итоге выяс- няется истинная причина его смерти — та самая «Модная Болезнь», т. е. сифилис. Дворец Модной Болезни описывается как роскошнейший в горо- де, что должно намекать на ее широкую распространенность, причем ряд сатирических пассажей указывает на лицемерие большого света. Следую- щей точкой на пути рассказчика и других пассажиров кареты становится Дворец Смерти, который описывается как громада готической архитекту- ры из черного мрамора. Дворец изображен как грандиозная гробница, что подчеркивает «пышная золотая отделка фасада», поражающая рассказчика «невыразимой торжественностью». Это место вечной ночи: «<…> мрак ца- рил бы в роще, не освещайся она гирляндами бесчисленных фонарей» [35, с. 40–41]. Одновременно подчеркивается (в который уже раз!), что прин- ципиальной разницы между миром мертвых и миром живых нет: «<…> все здесь было как при дворе земного монарха, только еще пышнее» [35, с. 41]. Трудно найти параллели этому подробному описанию дворца Его Смерто- носного Величества (his most mortal majesty) в предшествующей традиции. Примечательно, однако, что, несмотря на мрачность самого дворца и «не- проницаемые» лица стражи и слуг, «лица собравшихся светились таким до- вольством и счастьем, что казалось, в воздухе разлита сама радость» [35, с. 41]. Это топос христианский, а не античный: так, «устойчивый мотив ви- дений — нежелание души покидать тот свет и возвращаться в тело <…>» [8, с. 176]. Однако если в видениях так происходит, естественно, с визио- нерами, которые побывали в раю, то у Филдинга рай вообще отсутствует: 10 «Пусть после смерти тела их будут мучимы, подобно другим преступникам, а души их да будут отправлены назад, на землю, и да вселятся в ослов и пребывают в них в течение двухсот пятидесяти тысячелетий, переходя из одних ослов в других, и пусть они носят тяжести, подгоняемые ударами бедняков; и только по истечении указанного срока да будет позволено им умереть» [34, т. 1, с. 330–331]. Studia Litterarum /2025 том 10, № 2 140 его картина загробного мира в целом уникальна, но в большей степени спроецирована на античную традицию, нежели на христианскую, хотя от- дельные ее элементы все же проникают в текст «Путешествия…», и радость мертвецов от пребывания на том свете — один из них. Отметим, что в фарсе «Эвридика», помещенном в тот же том “Miscellanies”, этот мотив является ведущим, даже сюжетообразующим. Во Дворце Смерти рассказчик видит постоянных персонажей «диа- логов мертвецов» XVII–XVIII вв.: Людовика XIV, который имеет «огромное влияние на Его Смертоносное Величество», Карла XII Шведского и, конеч- но, Александра Македонского. Упоминаются и римские императоры — тоже типичные персонажи этих диалогов, и врачи — они появлялись и у Фон- тенеля (см., например, диалог Эразистрата и Гарвея), и, гораздо раньше, в византийских сатирических диалогах. Важный, казалось бы, эпизод, когда рассказчик встречается со Смертью, подан вскользь: «Наконец нас пред- ставили монарху и мы были милостиво допущены к руке. Его величество задал несколько вопросов, не стоящих упоминания, и вскоре удалился» [35, с. 42]. По нашему мнению, и в этом тоже Филдинг демонстрирует принад- лежность к новой стадии поэтики: в постум-нарративах XX и XXI вв. здесь почти неизменно действует «фигура умолчания». Если различные медиато- ры, «вожатые», загробная бюрократия описываются в подробностях, то на месте Бога или во всяком случае некоего верховного существа, как правило, зияет знак вопроса. После посещения Дворца Смерти рассказчик и его попутчики пе- реправляются в лодке через Коцит и дальше вынуждены пойти пешком; «тогда-то нам впервые и повстречались собратья-путешественники, шагав- шие на тот свет, откуда мы все выбрались: оказывается, эти души обретали плоть» [35, с. 42]. Здесь писатель возвращается к мотиву, глухо прозвучав- шему в главе III в связи с милордом Скаредом. Мотив перерождения, как мы увидим, станет центральным в «Путешествии…» — и это ново для евро- пейской традиции постум-нарратива, хотя он может сопровождаться рядом типичных, например: «Первыми шли двое, шедшие за руку и задушевно бе- седующие; один, как выяснилось, был будущий герцог, а другой — будущий извозчик. <…> Тогда будущий извозчик со смехом объяснил, что они об- менялись жребиями, поскольку герцог в придачу к титулу получал сварли- вую жену, а извозчик оставался холостым» [35, с. 42]. Здесь содержится ряд Мировая литература / В.Б. Зусева-Озкан 141 древних топосов: лукиановский мотив отсутствия земных рангов за гро- бом, мизогинный мотив «сварливой жены», мотив случайного жребия, или Фортуны; любопытно, что в филдинговском загробье можно обменяться жребиями. Возникает в этой главе и характернейший топос двух путей, но и он оказывается преобразован Филдингом: в дидактической литературе повторяется образ трудного, безлюдного пути добродетели и легкого, мно- голюдного пути соблазнов, в «Путешествии…» же «скверная дорога ведет к Славе, а другая — к Добродетели», и, несмотря на трудности пути, «первой отдается предпочтение». Мотив земного жребия, который духи «вытягивают» перед реинкар- нацией, развивается и далее, когда рассказчик видит, как толпа преследует одного из них, высмеивая и обзывая его: «<…> мы с превеликим изумлени- ем узнали, что это король, а вдобавок нам сказали, что у духов заведено вот так обходиться с теми, кому выпали жребии императоров, королей и про- чих великих мужей, причем делается это <…> из презрения к земному вели- чию и насмешки над ним; и еще сказали, что вытянувшие счастливый (по нашим представлениям) билет не чают обменять его на долю портного или сапожника и что Александр Великий и Диоген именно так и поступили: тот, кого мы знаем под именем Диогена, на самом деле вытянул жребий Алек- сандра» [35, с. 44]. Лукиановский мотив земной «суеты сует», презираемой за гробом, разыгрывается здесь с явной комико-полемической отсылкой к самим «Разговорам в царстве мертвых» (см., в частности, 13-й фрагмент, где Александр оплакивает непрочные дары судьбы в беседе с Диогеном) и в том парадоксальном духе, который стал особенно свойственен «диалогам мертвецов» в эпоху Просвещения. В главе VI рассказчик описывает Колесо Фортуны, а главное, расска- зывает, как духи готовятся к новому земному воплощению, т. е. к реинкар- нации: «Перво-наперво от ученого мужа, обличьем похожего на аптекаря <…> дух получает пузырек с Чувствительным Питьем (the Pathetic Potion), которое надо принять за минуту до рождения. В этом питье смешаны все страсти <…> где больше одного чувства, где — другого, а бывает, что в спешке какой-нибудь ингредиент и вовсе не добавят. Тут же дух получает и другое снадобье, Умственный Декокт (Nousphoric Decoction) <…>. Декокт этот есть вытяжка умственных способностей, и <…> так горек и противен, что его полезность не убедит иного духа сделать хотя бы один глоток <…>. Studia Litterarum /2025 том 10, № 2 142 Только после хирурга, то бишь аптекаря, дух вправе подойти к колесу и вы- тянуть <…> билет <…>» [35, с. 46]. Эта блистательная комическая фанта- зия не имеет параллелей в предшествующей литературе. Однако описание процедур, производимых теми, кто движется в обратном направлении, т. е. новоприбывшими мертвецами, изобретательно обыгрывает древний мо- тив питья из Леты, долженствующего заставить человека забыть о земной жизни и тем даровать ему утешение: «Перед нашим уходом аптекарь велел принять рвотное, и мы тотчас избавились от всех земных страстей, пелена упала с наших глаз <…>» [35, с. 47]. Новоприбывшие стремятся в прекрасную долину — это Элизиум, ко- торый у Филдинга становится окончательной точкой пути. Здесь включает- ся мотив загробного суда, который совершает «прославленный судья Ми- нос»: впрочем, здесь он больше напоминает привратника, поскольку решает вопрос о том, кого следует впустить во врата Элизиума, а кого нет11. В таком случае, согласно Филдингу, умерший отправляется либо в преисподнюю, либо обратно на землю, проживать все новые и новые жизни до тех пор, пока в конце одной из них не удостоится входа в Элизиум: «<…> им предсто- ит дополнительно очиститься (take a further purification), если, конечно, они не закоренелые злодеи — тех отгоняют к задней калитке, и там они валятся в преисподнюю» [35, с. 48]. Земная жизнь выступает, таким образом, подо- бием Чистилища, с которым, как известно, англиканская церковь боролась как с католической идеей, отменив догмат о Чистилище в 1563 г. При этом выясняется, что суд Миноса принимает во внимание в пер- вую очередь милосердие, и никакие внешние формы добродетельности не могут его заменить. Так, Минос не пускает в Элизиум «редкой красоты жен- щину-духа», которая ни разу не поддалась соблазну воспользоваться своей красотой и не нарушила целомудрия, даже не пожелав выйти замуж: «Минос сказал, что пока этого маловато, и отправил ее обратно» [35, с. 48]. Поэта же он пускает только тогда, когда тот ссылается не на свои поэтические труды, 11 Сцена у врат напоминает соответствующий эпизод в памфлете «Новости Грина и из Рая, и из Ада» (1593), только Минос заменяет в функции судьи-привратника более традици- онного св. Петра, нередко представляемого в роли хранителя райских врат (см. его атрибут в виде ключа от Рая). Эта параллель усиливается тем обстоятельством, что, насколько нам известно, автор этого памфлета впервые использовал мотив «путешествия» умершего по эпохам, званиям, ремеслам (но там, как можно понять, умерший остается при этом призра- ком). Мировая литература / В.Б. Зусева-Озкан 143 а на то, что однажды «ссудил приятелю весь сбор с бенефисного спектакля и тем спас его самого и все семейство от верной смерти» [35, с. 48]. Сам рас- сказчик не надеется пройти это испытание, ведь он отдал щедрую дань вину и женщинам; тем не менее, поскольку он «никому не отказывался помочь и дорожил друзьями», Минос велит ему войти в Элизиум. Вступление туда знаменует начало встреч с другими блаженными ду- хами. Но если в предшествующей традиции, идущей от Лукиана, мертвые встречались с великими или хотя бы знаменитыми людьми, то у Филдинга свидания в стране блаженных начинаются по-христиански — с родными и любимыми: «Скоро я встретил свою дочурку, которую потерял несколько лет назад. Господи! Где те слова, чтобы передать, с каким восторгом и уми- ленной нежностью мы расцеловали друг друга <…>» [35, с. 52]. Тем не менее эта встреча, сколь бы трогательной она ни была, не име- ет сюжетного значения (не так было бы в современном постум-нарративе), а имеют таковое именно встречи с великими людьми прошлого, среди ко- торых, по традиции «диалогов мертвецов», выделяются прежде всего пол- ководцы, правители и поэты: Леонид Спартанский, Орфей и Сафо, поющие великолепным дуэтом, Гомер, засы́павший рассказчика вопросами о Поупе и восторгами по поводу его перевода «Илиады», Аддисон и Вергилий, Шек- спир в сопровождении актеров Беттертона и Бута, Мильтон, Ахилл и Улисс, Эней и Юлий Цезарь, Драйден и Генрих V, Оливер Кромвель и Карл Мартел, историк Ливий и Александр Великий, возвратившийся из Дворца Смерти. Этот конклав отчасти напоминает тот, что происходит в «Суде Плутона над двумя частями Новых диалогов мертвых» Фонтенеля: это тоже массо- вая сцена, происходящая на Елисейских полях и переданная в комическом духе, причем если у Фонтенеля тени предъявляют претензии самому автору, сочинителю тех самых диалогов, в которых они выведены (а также отча- сти Лукиану), то у Филдинга духи предъявляют таковые другим духам, но тоже в связи с проблемой рецепции и посмертной памяти. Более того, как и в «диалогах мертвых» эпохи Просвещения, здесь сильно поэтологическое измерение. Так, Гомер и Вергилий обсуждают с рассказчиком количество и качество переводов своих поэм, а также отвечают на вопросы, связанные с исследованием своего творчества (например, «присутствует ли в поэме» Го- мера «некий план» или она сложилась из множества фрагментов), а Шекспир разрешает спор актеров об одной своей строке и высказывается за то, Studia Litterarum /2025 том 10, № 2 144 что «самые превосходные и полноценные красоты всегда лежат на поверх- ности и блистают прямо в глаза» [35, с. 54], поэтому нет никакой надобности «так и сяк толковать» его строки (ср. диалог Гомера и Эзопа у Фонтенеля об аллегорическом толковании поэм Гомера). Поэтологическое измерение «Путешествия…», безусловно, усиливается таким свойством его структуры, как повествование «ввиду» читателя, к которому постоянно апеллируют и мертвый рассказчик, и «я»-нарратор из введения-рамки, спроецированный на биографического автора. Глава IX оказывается последней главой второго композиционного фрагмента, и в ней сильно звучит мотив перерождения, который станет определяющим для фрагмента третьего. Так, рассказчик удивляется, увидев в Элизиуме Оливера Кромвеля, который, по его мнению, никак не заслужи- вает такого исхода (очевидная памфлетная нота). Однако выясняется, что место в Элизиуме он заслужил своей жизнью после того, как был отправлен обратно на землю. По этой схеме будет построен весь третий, самый крупный компози- ционный фрагмент «Путешествия…»: рассказчик удивляется присутствию в Элизиуме Юлиана Отступника, а тот повествует ему историю своих мно- гочисленных перерождений, которая остается незаконченной, прерываясь в XXV главе. Он побывал «рабом, евреем, генералом, наследником, плот- ником, щеголем, монахом, скрипачом, мудрецом, королем, шутом, нищим, принцем, государственным мужем, солдатом, портным, олдерменом, поэ- том, рыцарем, учителем танцев и трижды епископом, — и лишь тогда его мученический жребий и последнее из упомянутых искупительное поприще удовлетворили судью и дали допуск в блаженный край» [35, с. 56]. Интерес- но, что исторический Юлиан сам подражал Лукиану и его «разговорам мерт- вых»; как пишет Р. Смит, «история, которую Филдинг заставляет рассказать “мистера Юлиана”, подрывает руководящую предпосылку собственной са- тиры Юлиана “Цезари”12: в сатире Юлиана император-язычник выносит суд над своими предшественниками-императорами от имени богов, допустив их в Элизиум или предав их Фуриям, как он посчитал правильным; в сатире Филдинга мертвый Юлиан сам предстает перед судом Миноса — и много- кратно признается несостоятельным» [31, p. 277]. Таким образом, Филдинг, 12 В русскоязычной традиции — «Пир, или Сатурналии». Это сочинение имелось в библиотеке Г. Филдинга [29]. Мировая литература / В.Б. Зусева-Озкан 145 по характеристике Р. Смита, придумывает «интертекстуальную шутку», представляя Юлиана субъектом ряда перерождений в стремлении попасть в Элизиум. Примечательно, что Юлиан в принципе может рассказать все эти истории о своих жизнях, поскольку «отлично помнит все бывшее с ним» [35, с. 56]. Не углубляясь в этот своеобразный плутовской роман (подобно тому как пикаро стремится хорошо устроиться в жизни, переживая много- численные «осечки», Юлиан стремится хорошо устроиться в смерти), ука- жем лишь на те элементы повествования, которые имеют непосредственное отношение к нашей теме. Таковым, в частности, является мотив перерожде- ния в собственной прежней семье, который будет широко использоваться в современном постум-нарративе13: «И снова я родился в Александрии, при- чем, игрою случая угодив в лоно своей снохи, стал собственным внуком и унаследовал состояние, которое прежде нажил» [35, с. 65]. Одной из самых горестных жизней, прожитых Юлианом, оказывает- ся жизнь солдата; когда он рассказывает о неожиданной разлуке с невестой и выступлении в новый поход, хотя он даже не успел попрощаться с ней, он говорит: Не приведи бог кому пережить такое! Та ночь перевернула мне всю душу, я должен был трижды окунуться в Лету, чтобы память о ней не отяго- щала судеб, которые я потом проживал на земле. В этом месте я впервые прервал Юлиана, сказав, что сам почему-то никуда не окунался, когда переходил с одного света в другой; он объяснил: — Это делают лишь с теми духами, что заново воплощаются, дабы истребить воспоминания, о коих говорит Платон, иначе все на свете перепу- тается [35, с. 91]. Речь идет о знаменитом учении о припоминании (анамнесисе), кото- рое Платон разворачивает в диалогах «Менон», «Федон» и «Федр» и которое основано на идее бессмертия души и метемпсихозе. Согласно Платону, до 13 Так, вполне вероятно, что сюжетный ход в романе У. Селфа «Как живут мертве- цы» (2000), где героиня перерождается как собственная внучка и погибает от небрежения собственной дочери / матери, ведет свое происхождение именно из «Путешествия…» Фил- динга. Studia Litterarum /2025 том 10, № 2 146 своего воплощения в теле человеческая душа находится в умопостигаемом мире нематериальных форм («идей») и имплицитно обладает всей полно- той знания. Это платоническое объяснение вступает в комический резонанс с другим высказыванием Юлиана: «Рассказывая вам истории моих героев, я, наверное, порой увлекался и обнаруживал чувства, владевшие мною в ту пору, когда я жил за них на земле [personated them on earth]» [35, с. 94]. В высшей степени любопытно, что Юлиан называет свои прежние инкарна- ции «персонажами» и «ролями»; ср. чуть далее: «Теперь я явился на сцену в Сицилии [I now mounted the stage in Sicily] <…>»; «Не припомню другой роли из доставшихся мне на земле, в которой я держал бы себя с большим достоинством <…>» [35, с. 101]. Более того, все эти роли совершенно раз- личны и не объемлются единством личности повествующего. Номинация «Юлиан Отступник» оказывается как бы «пустой», не соответствующей ни «первичному» характеру, ни какому-либо из других характеров-реинкарна- ций. И это как раз не типично для современного постум-нарратива, в кото- ром переживающий метемпсихоз персонаж, даже будучи постмодернистски «децентрированной» фигурой, окружен сетью соответствий и сопряжений. Фактически последним подробно описанным эпизодом истории Юлиана оказывается его жизнь как поэта (следующая, формально послед- няя, XXV глава чрезвычайно коротка и всем своим строением сигнализиру- ет о долженствующем случиться «обрыве»), причем как поэта бездарного. Этот опыт оказывается своего рода nec plus ultra в ряду перерождений, еще раз подчеркивая поэтологическое измерение романа. Наконец, финальный (четвертый) композиционный фрагмент «Пу- тешествия…» — это вставная история Анны Болейн, не имеющая отчетливой мотивировки, которая бы связывала ее с предшествующим текстом. Точнее, такая мотивировка предлагается последним абзацем этой истории и всего «Путешествия…» в целом, где наррация, до этого разворачивавшаяся от 1-го лица Анны Болейн, вдруг переходит в повествование от 3-го лица: «Выслу- шав эту историю, Минос ненадолго задумался, а потом велел отворить во- рота и впустить Анну Болейн, рассудив, что отмучившаяся четыре года в звании королевы и все это время сознававшая, сколь поистине жалок этот высокий удел, заслуживает прощения во всем, что она сделала ради него» [35, с. 114]. Таким образом, эта история связывается с предшествующей кон- струкцией, во-первых, мотивом суда Миноса, который выносит приговор Мировая литература / В.Б. Зусева-Озкан 147 Анне так же, как до этого выносил его рассказчику, другим духам и Юлиану, а во-вторых, мотивом незавидности высокого положения в земной иерар- хии. Это постоянный мотив «Путешествия…» во всех его частях: и Юлиан оказывается наиболее несчастен именно тогда, когда жребий возносит его высоко, и «я»-рассказчик в главе V упоминает, как герцог и извозчик поме- нялись местами. В то же время в этой вставной истории основным является мотив женской власти, в том числе над правителями (характерный для ди- алогов Фонтенеля). Сара Филдинг, вероятно написавшая эту часть, уравно- вешивает его мотивом уязвимости, незащищенности женского положения, и комическая стихия в большой степени уступает здесь место драматиче- скому модусу. Таким образом, единство «Путешествия…» разрушается и на этом уровне, как и на уровнях собственно композиционном и сюжетном. Итак, «Путешествие в загробный мир и прочее» можно назвать ин- новационным произведением, которое — возможно, именно в силу этого своего качества — осталось незавершенным. Это, по всей вероятности, пер- вый постум-нарративный роман в истории европейской литературы, хотя и в большой степени зависимый, как мы постарались показать, от жан- ра «диалогов мертвых». В нем также обнаруживаются следы знакомства Филдинга с английскими памфлетами XVII в. на «загробную» тему, что, в частности, проявляется в большом удельном весе вставных историй — ти- пичнейшей особенности этих текстов: Филдингу так и не удается «уйти» от вставных эпизодов, которые здесь, как и, например, в памфлете «Новости Тарлтона из Чистилища», и становятся более протяженными, чем текст об- рамляющий, и семантически перетягивают внимание на себя. «Путешествие…» является и первым, насколько нам известно, про- изведением, принадлежащим исследуемой традиции, в котором констру- ирование загробного мира столь свободно и изобретательно. Хотя в «Пу- тешествии…» сохраняются и некоторые христианские представления, и — в более сильной степени — отпечаток античной, лукиановской линии, целое оказывается ни на что не похожим: здесь создается индивидуаль- ный, «неканонический» образ загробья, причем сделанные Филдингом на этом пути открытия будут унаследованы современным постум-нарративом, включая никогда еще так детально не разрабатывавшийся мотив переро- ждения. С другой стороны, место «Путешествия…» в исторической поэтике постум-нарратива определяется и тем, что это произведение не закончено: Studia Litterarum /2025 том 10, № 2 148 автор не смог найти ту форму целого (несмотря на примененные паллиа- тивные средства вроде имитации композиционного приема фрагментарно- сти или дописывания текста Сарой Филдинг), которая бы позволила ро- ману вполне состояться. Подытоживая, можно сказать, что «Путешествие в загробный мир и прочее» стало прообразом будущего постум-нарративного романа. Список литературы Исследования 1 Алеева Е.З. Интерпретация жизни и смерти в романе Г. Филдинга «Путеше- ствие в загробный мир» // Филология и культура. Philology and Culture. 2012. № 4 (30). С. 171–174. 2 Ватченко С.А. Сатирико-философская аллегория Г. Филдинга «Путешествие в загробный мир»: семантика и структура // Література в контексті культури. Киïв: Видавничий дім Дмитра Бураго, 2014. Вип. 25. С. 16–26. 3 Гуревич А.Я. Проблемы средневековой народной культуры. М.: Искусство, 1981. 357 с. 4 Зусева-Озкан В.Б. К вопросу о некоторых источниках современного постум-нар- ратива: путешествие в загробный мир и диалог мертвецов у Лукиана Самосатско- го // Новый филологический вестник. 2024. № 3 (70). С. 69–87. 5 Зусева-Озкан В.Б. Повествование от лица мертвеца в современной прозе // Но- вый филологический вестник. 2022. № 2 (61). С. 27–38. 6 Макаров В.С. Цикл памфлетов о Пирсе Безгрошовом: театральная практика и сатирический взгляд интеллектуала // Вестник ПСТГУ. Серия III: Филология. 2018. Вып. 56. С. 60–71. 7 Михайлова Е.А. Петр I и Петровская эпоха в «Разговорах в царстве мертвых» (по материалам Отдела рукописей Российской национальной библиотеки) // Два века русской классики. 2021. Т. 3, № 1. С. 224–243. https://doi.org/10.22455/2686-7494-2021-3-1-224-243 8 Пигин А.В. Видения потустороннего мира в русской рукописной книжности. СПб.: Дмитрий Буланин, 2006. 428 с. 9 Скворцова Е.А. Иллюстрации к «Разговору в царстве мертвых замечательного русского царя Петра Великого и ужасного тирана Ивана Васильевича II» (Ивана Грозного) Д. Фассмана (1725) как инструмент конструирования представлений о России в Европе // Slovene. 2017. № 2. С. 276–309. 10 Соколянский М.Г. Творчество Генри Филдинга: Книга очерков. Киев: Вища шк. Изд-во при Киев. ун-те, 1975. 174 с. 11 Alber J. Forbidden Mental Fruit? Dead Narrators and Characters from Medieval to Мировая литература / В.Б. Зусева-Озкан 149 Postmodernist Narratives // The Routledge Companion to Death and Literature. New York: Routledge, 2020. Р. 42–52. 12 Amory H. Fielding’s Wife: The Formation of His “Miscellanies” and the Text of “A Journey from This World to the Next” // The Papers of the Bibliographical Society of America. 1990. Vol. 84, № 3. P. 265–283. 13 Andries L. Querelles et dialogues des morts au XVIIIe siècle // Littératures classiques. 2013/2. № 81. P. 131–146. 14 Bennett A. Afterlife and Narrative in Contemporary Fiction. Basingstoke: Palgrave Macmillan UK, 2012. 228 p. 15 Brooks D. The Interpolated Tales in Joseph Andrews Again // Modern Philology. 1968. № 65. P. 208–213. 16 Burrows J.F., Hassall A.J. Anna Boleyn and the Authenticity of Fielding’s Feminine Narratives // Eighteenth-Century Studies. 1988. Vol. 21, № 4. P. 427–453. 17 Carrard Ph. Dead Man / and Woman Talking: Narratives from Beyond the Grave // The Routledge Companion to Death and Literature. New York: Routledge, 2020. P. 71–82. 18 Cauthen I.B. Jr. Fielding’s Digressions in Joseph Andrews // College English. 1956. № 17. P. 379–382. 19 Corréard N. “Les Nouveaux dialogues des morts” de Fontenelle (1683) et l’invention d’un modèle classique du dialogue lucianesque // Littératures classiques. 2011. № 75. P. 51–70. 20 Egilsrud J. Le “Dialogue des morts” dans les littératures française, allemande et anglaise (1644–1789). Paris: l’Entente Linotypiste, 1934. 196 p. 21 Eissen A. Pour une étude diachronique du dialogue des morts // Otrante. 2002. № 22. P. 7–24. 22 Goldberg H. The Interpolated Stories in “Joseph Andrews,” or “The History of the World in General” Satirically Revised // Modern Philology. 1966. № 63. P. 295–310. 23 Goldgar B.A. Introduction // Fielding H. Miscellanies. Oxford: Clarendon Press, 1993. Vol. 2 / introd. and comm. by B.A. Goldgar; ed. by H. Amory. P. I–XLIX. 24 Goldgar B.A. Swift and the Later Fielding // The Yearbook of English Studies. 1988. Vol. 18. P. 93–107. 25 Goodhue E. At the Margins of Menippean Dialogue: Sarah Fielding’s “History of Anna Boleyn” and the Muted Female Figures of Lucian’s Satiric Underworld // Tulsa Studies in Women’s Literature. 2010. Vol. 29, № 2. P. 263–289. 26 Lind L.R. Lucian and Fielding // The Classical Weekly. 1936. Vol. 29, № 11. P. 84–86. 27 Miller H.K. Essays on Fielding “Miscellanies.” Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1961. XV, 474 p. 28 Miller H.K. The “Digressive” Tales in Fielding’s Tom Jones and the Perspectives of Romance // Philological Quarterly. 1975. № 54. P. 258–274. 29 Ribble F.G., Ribble A.G. Fielding’s Library: An Annotated Catalogue. Charlottesville, Studia Litterarum /2025 том 10, № 2 150 Va.: Bibliographical Society of the University of Virginia, 1996. LXXXV, 435 p. 30 Richardson B. Unnatural Voices: Extreme Narration in Modern and Contemporary Fiction. Columbus, Ohio: Ohio State University Press, 2006. 166 p. 31 Smith R. The Apostate in Albion: Evocations of the Emperor Julian in English Disputation and Satire, ca. 1600 to ca. 1750 // History of Classical Scholarship. 2020. Issue 2. P. 223–285. 32 Weinbrot H.D. Chastity and Interpolation: Two Aspects of Joseph Andrews // Journal of English and Germanic Philology. 1970. № 69. P. 14–31. 33 Weinmann F. “Je suis mort”: Essai sur la narration autothanatographique. Paris: Seuil, 2018. 300 p. Источники 34 Лукиан Самосатский. Сочинения: в 2 т. / под общ. ред. А.И. Зайцева. СПб.: Але- тейя, 2001. (Античная библиотека. Античная литература) 35 Филдинг Г. Путешествие в загробный мир и прочее / пер. В. Харитонова // Фил- динг Г. Избранные сочинения. М.: Худож. лит., 1989. С. 28–114. 36 Fielding H. A Journey from This World to the Next, etc. // Fielding H. Miscellanies. London: A. Millar, 1743. Vol. II. P. 1–250. Мировая литература / В.Б. Зусева-Озкан 151 References 1 Aleeva, E.Z. “Interpretatsiia zhizni i smerti v romane G. Fildinga ʽPuteshestvie v zagrobnyi mir’.” [“Interpretations of Life and Death in the Novel ʽA Journey from This World to the Next’ by H. Fielding”]. Filologiia i kul’tura. Philology and Culture, no. 4 (30), 2012, pp. 171–174. (In Russ.) 2 Vatchenko, S.A. “Satiriko-filosofskaia allegoriia G. Fildinga ʽPuteshestvie v zagrobnyi mir’: semantika i struktura” [“Satirical and Philosophical Allegory ʽA Journey from This World to the Next’ by H. Fielding: Semantics and Structure”]. Lіteratura v kontekstі kul’turi [Literature in the Context of Culture], issue 25. Kyiv, Vidavnichii dіm Dmitra Burago Publ., 2014, pp. 16–26. (In Russ.) 3 Gurevich, A.Ia. Problemy srednevekovoi narodnoi kul’tury [Problems of Medieval Popular Culture]. Moscow, Iskusstvo Publ., 1981. 357 p. (In Russ.) 4 Zuseva-Özkan, V.B. “K voprosu o nekotorykh istochnikakh sovremennogo postumnarrativa: puteshestvie v zagrobnyi mir i dialog mertvetsov u Lukiana Samosatskogo” [“On the Question of Some Sources of the Modern Posthumous Narrative: Journey to the Afterworld and Dialogue of the Dead in Lucian of Samosata”]. Novyi filologicheskii vestnik, no. 3 (70), 2024, pp. 69–87. (In Russ.) 5 Zuseva-Özkan, V.B. “Povestvovanie ot litsa mertvetsa v sovremennoi proze” [“Posthumous Narrative in Modern Fiction”]. Novyi filologicheskii vestnik, no. 2 (61), 2022, pp. 27–38. (In Russ.) 6 Makarov, V.S. “Tsikl pamfletov o Pirse Bezgroshovom: teatral’naia praktika i satiricheskii vzgliad intellektuala” [“The Pierce Penniless Pamphlets: Theatrical Practice and the Intellectual’s Satirical Gaze”]. Vestnik Pravoslavnogo Sviato- Tikhonovskogo gumanitarnogo universiteta. Seriia III: Filologiia, no. 56, 2018, pp. 60–71. (In Russ.) 7 Mikhailova, E.A. “Petr I i Petrovskaia epokha v ʽRazgovorakh v tsarstve mertvykh’ (po materialam Otdela rukopisei Rossiiskoi natsional’noi biblioteki)” [“Peter I and the Peter’s Era in ʽDialogues of the Dead’ (Based on Materials from the Manuscript Department of the National Library of Russia)”]. Dva veka russkoi klassiki, vol. 3, no. 1, 2021, pp. 224–243. https://doi.org/10.22455/2686-7494-2021-3-1-224-243 (In Russ.) 8 Pigin, A.V. Videniia potustoronnego mira v russkoi rukopisnoi knizhnosti [Visions of the Other World in Old Russian Manuscripts]. St. Petersburg, Dmitrii Bulanin Publ., 2006. 428 p. (In Russ.) 9 Skvortsova, E.A. “Illiustratsii k ʽRazgovoru v tsarstve mertvykh zamechatel’nogo russkogo tsaria Petra Velikogo i uzhasnogo tirana Ivana Vasil’evicha II’ (Ivana Groznogo) D. Fassmana (1725) kak instrument konstruirovaniia predstavlenii o Rossii v Evrope” [“Illustrations to ʽGespräche in dem Reiche derer Todten zwischen dem vortreflichen Moscowitischen Czaar Petro Magno und dem grossen Tyrannen Ivan Basilowiz II’ (Peter the Great and Ivan the Terrible) by David Fassmann (1725) as an Studia Litterarum /2025 том 10, № 2 152 Instrument of Constructing the Picture of Russia”]. Slovene, no. 2, 2017, pp. 276–309. (In Russ.) 10 Sokolianskii, M.G. Tvorchestvo Genri Fildinga: Kniga ocherkov [The Works of Henry Fielding: Collection of Essays]. Kyiv, Higher school. Kiev University Publ., 1975. 174 p. (In Russ.) 11 Alber, Jan. “Forbidden Mental Fruit? Dead Narrators and Characters from Medieval to Postmodernist Narratives.” The Routledge Companion to Death and Literature. New York, Routledge, 2020, pp. 42–52. (In English) 12 Amory, Hugh. “Fielding’s Wife: The Formation of His ʽMiscellanies’ and the Text of ʽA Journey from This World to the Next’.” The Papers of the Bibliographical Society of America, vol. 84, no. 3, 1990, pp. 265–283. (In English) 13 Andries, Lise. “Querelles et dialogues des morts au XVIIIe siècle.” Littératures classiques, no. 81, 2013/2, pp. 131–146. (In French) 14 Bennett, Alice. Afterlife and Narrative in Contemporary Fiction. Basingstoke, Palgrave Macmillan UK, 2012. 228 p. (In English) 15 Brooks, Douglas. “The Interpolated Tales in Joseph Andrews Again.” Modern Philology, no. 65, 1968, pp. 208–213. (In English) 16 Burrows, John F., and Anthony J. Hassall. “Anna Boleyn and the Authenticity of Fielding’s Feminine Narratives.” Eighteenth-Century Studies, vol. 21, no. 4, 1988, pp. 427–453. (In English) 17 Carrard, Philippe. “Dead Man / and Woman Talking: Narratives from Beyond the Grave.” The Routledge Companion to Death and Literature. New York, Routledge, 2020, pp. 71–82. (In English) 18 Cauthen, Irby B., Jr. “Fielding’s Digressions in Joseph Andrews.” College English, no. 17, 1956, pp. 379–382. (In English) 19 Corréard, Nicolas. “ʽLes Nouveaux dialogues des morts’ de Fontenelle (1683) et l’invention d’un modèle classique du dialogue lucianesque.” Littératures classiques, no. 75, 2011, pp. 51–70. (In French) 20 Egilsrud, Johan. Le “Dialogue des morts” dans les littératures française, allemande et anglaise (1644–1789). Paris, l’Entente Linotypiste, 1934. 196 p. (In French) 21 Eissen, Ariane. “Pour une étude diachronique du dialogue des morts.” Otrante, no. 22, 2007, pp. 7–24. (In French) 22 Goldberg, Homer. “The Interpolated Stories in Joseph Andrews or ʽThe History of the World in General’ Satirically Revised.” Modern Philology, no. 63, 1966, pp. 295–310. (In English) 23 Goldgar, Bertrand A. “Introduction.” Miscellanies by Henry Fielding, vol. 2, with an introd. and comm. by Bertrand A. Goldgar, text ed. by Hugh Amory. Oxford, Clarendon Press, 1993, pp. I–XLIX. (In English) 24 Goldgar, Bertrand A. “Swift and the Later Fielding.” The Yearbook of English Studies, vol. 18, 1988, pp. 93–107. (In English) Мировая литература / В.Б. Зусева-Озкан 25 Goodhue, Elizabeth. “At the Margins of Menippean Dialogue: Sarah Fielding’s ʽHistory of Anna Boleyn’ and the Muted Female Figures of Lucian’s Satiric Underworld.” Tulsa Studies in Women’s Literature, vol. 29, no. 2, 2010, pp. 263–289. (In English) 26 Lind, Levi R. “Lucian and Fielding.” The Classical Weekly, vol. 29, no. 11, 1936, pp. 84–86. (In English) 27 Miller, Henry Knight. Essays on Fielding “Miscellanies.” Princeton, N.J., Princeton University Press, 1961. XV, 474 p. (In English) 28 Miller, Henry Knight, “The ‛Digressive’ Tales in Fielding’s Tom Jones and the Perspectives of Romance.” Philological Quarterly, no. 54, 1975, pp. 258–274. (In English) 29 Ribble, Frederick G., and Anne G. Ribble. Fielding’s Library: An Annotated Catalogue. Charlottesville, Va., Bibliographical Society of the University of Virginia, 1996. LXXXV, 435 p. (In English) 30 Richardson, Brian. Unnatural Voices: Extreme Narration in Modern and Contemporary Fiction. Columbus, Ohio, Ohio State University Press, 2006. 166 p. (In English) 31 Smith, Rowland. “The Apostate in Albion: Evocations of the Emperor Julian in English Disputation and Satire, ca. 1600 to ca. 1750.” History of Classical Scholarship, issue 2, 2020, pp. 223–285. (In English) 32 Weinbrot, Howard D. “Chastity and Interpolation: Two Aspects of Joseph Andrews.” Journal of English and Germanic Philology, no. 69, 1970, pp. 14–31. (In English) 33 Weinmann, Frédéric. “Je suis mort”: Essai sur la narration autothanatographique. Paris, Seuil, 2018. 300 p. (In French)