Studia Litterarum /2025 том 10, № 1 154 ЯЗЫКИ ПАМЯТИ И ЗАБВЕНИЯ В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ А. ПЛАТОНОВА О ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЕ © 2025 г. И.Е. Кознова Институт философии Российской академии наук, Москва, Россия Дата поступления статьи: 14 ноября 2024 г. Дата одобрения рецензентами: 23 декабря 2024 г. Дата публикации: 25 марта 2025 г. https://doi.org/10.22455/2500-4247-2025-10-1-154-173 Аннотация: Творчеству А. Платонова присущ постоянный интерес к мемориальным проявлениям бытия. В произведениях о Великой Отечественной войне писатель в полной мере реализовал мнемоническую функцию литературы. Обращение к проблематике памяти и забвения дало ему возможность создать многогранный образ сражающегося человека. Внимание современного гуманитарного знания к мемориальным аспектам культуры позволяет использовать возможности специальных исследований для анализа видения Платоновым взаимодействия памяти и забвения и его взгляда на антропологию войны. В платоновской прозе и драматургии память выражает себя в частном и общем, личном и общественном, сопряжена с профанным и сакральным. Будучи насыщенным по смыслу и многозначным культурно-психологическим феноменом, память выполняет функции воодушевления и утешения, поддержки и запрета. Память испытывает человека: ее разные пласты сосуществуют или сталкиваются друг с другом. Платонов отмечал амбивалентность памяти и забвения, его привлекали ситуации взаимопереходов одного в другое. На первый план писатель выносил тему широких по смыслу и одновременно ограниченных во времени возможностей индивидуального памятования, акцентировал внимание на путях спасения памятью посредством коммуникации поколений, живых и мертвых. Память семьи для такой коммуникации имеет первостепенное значение. Ключевые слова: Андрей Платонов, литература, Великая Отечественная война, культура, антропология, наследие, память, забвение, воин. Информация об авторе: Ирина Евгеньевна Кознова — доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник, доцент, Институт философии Российской академии наук, ул. Гончарная, д. 12, стр. 1. 109240 г. Москва, Россия. https://orcid.org/0000-0003-4601-7118 E-mail: This email address is being protected from spambots. You need JavaScript enabled to view it. Для цитирования: Кознова И.Е. Языки памяти и забвения в произведениях А. Платонова о Великой Отечественной войне // Studia Litterarum. 2025. Т. 10, № 1. С. 154–173. https://doi.org/10.22455/2500-4247-2025-10-1-154-173 Научная статья / Research Article https://elibrary.ru/XTSCKE УДК 821.161.1.0 ББК 83.3(2Рос=Рус)6 Андрей Платонов. Русская литература / И.Е. Кознова 155 LANGUAGES OF MEMORY AND OBLIVION IN A. PLATONOV’S WORKS ON THE GREAT PATRIOTIC WAR © 2025. Irina E. Koznova Institute of Philosohpy of the Russian Academy of Sciences, Moscow, Russia Received: November 14, 2024 Approved after reviewing: December 23, 2024 Date of publication: March 25, 2025 Abstract: The characteristic feature of A. Platonov’s works is a constant interest in the memorial manifestations of existence. In the works about the Great Patriotic War the writer fully realized the mnemonic function of literature. Turning to the problems of memory and oblivion gave him the opportunity to create a multifaceted image of a fighting man. The attention of modern humanitarian knowledge to the memorial aspects of culture makes it possible to use the possibilities of special research to analyze Platonov’s vision of the interaction of memory and oblivion and his view of the anthropology of war. In Platonov’s prose and drama, memory expresses itself in private and general, personal and public, and is associated with the profane and the sacred. Being a meaningful and multi-valued cultural and psychological phenomenon, memory performs the functions of inspiration and consolation, support and prohibition. Memory tests a person: its different layers coexist or collide with each other. Platonov noted the ambivalence of memory and oblivion, he was attracted by situations of mutual transitions from one to the other. The writer brought to the fore the topic of broad in meaning and at the same time limited in time possibilities of individual remembrance, focused on ways to save memory through communication between generations, the living and the dead. Family memory is of paramount importance for such communication. Кeywords: Andrei Platonov, literature, Great Patriotic War, culture, anthropology, heritage, memory, oblivion, combatant. Information about the author: Irina E. Koznova, DSc in History, Leading Research Fellow, Associate Professor, Institute of Philosophy of the Russian Academy of Sciences, Goncharnaya St., 12/1, 109240 Moscow, Russia. https://orcid.org/0000-0003-4601-7118 E-mail: i.koznova @mail.ru For citation: Koznova, I.E. “Languages of Memory and Oblivion in A. Platonov’s Works on the Great Patriotic War.” Studia Litterarum, vol. 10, no. 1, 2025, pp. 154–173. https://doi.org/10.22455/2500-4247-2025-10-1-154-173 (In Russ.) This is an open access article distributed under the Creative Commons Attribution 4.0 International (CC BY 4.0) Studia Litterarum, vol. 10, no. 1, 2025 Studia Litterarum /2025 том 10, № 1 156 В одном из неоконченных послевоенных произведений А. Платонова, на- званном «В 2000 году», говорилось о том, как однажды вечером «седой, но еще бодрый и упитанный старик в очередной раз, неспешно и задушевно, рассказывал молодому поколению своей семьи о боевом прошлом. На груди ветерана поблескивали медали; на глазах проступали слезы; проявившаяся внезапно вследствие контузии фугасом изжога была смягчена минеральной водой. Все шло привычно, размеренно, трогательно. Однако неожиданно на фразе “приходим мы в Берлин…” старик был остановлен стоящим рядом правнуком: “А прабабушка говорила бабушке, а бабушка говорила маме, а мама мне говорила — это прабабушка ходила в Берлин, а ты нет, ты заведу- ющий был”» [33, c. 213]. Так семилетний правнук, осознав, что может существовать и «дру- гая» память, покусился на «святая святых» ветерана — воспоминания о «славных деяниях». Привыкнув считать юное поколение «глупым», вете- ран неожиданно для себя обнаружил, что наступил предел той мистифика- ции войны, которая ему прежде удавалась на протяжении более полувека. Мужскому мифу прадеда правнук противопоставил версию участия в вой- не, переданную по женской линии семьи. Хотя и женский вариант мог со- держать свои мифологемы (мифотворчество — одно из свойств памяти и забвения), сам факт показателен. При этом семейная память для правнука, судя по всему, пока еще служила основным источником представлений о да- леких событиях. Платонов довольно точно обозначил временнóй рубеж (40–80 лет), когда живая, коммуникативная память под влиянием общественных и лич- ных обстоятельств, поколенческих сдвигов постепенно трансформируется, Андрей Платонов. Русская литература / И.Е. Кознова 157 обрастает новыми сюжетами, отказывается от прежних, сохраняет свое ядро или размывает его, переходит в память культурную, которая является основой самоидентификации общества, по крайней мере значительной его части. Именно с культурной памятью чаще всего имеют дело все последую- щие поколения, не пережившие на собственном опыте события и испыта- ния Великой Отечественной войны. Правнук из поколения миллениалов, еще затронутых работой коммуникативной памяти, уже перевел «стрелку» на путях движения «мемориального экспресса», выступив одновременного в ролях и «стрелочника», и «машиниста». Для самого Платонова вопрос, какой будет память о войне, что ее ожидает в недалеком и более отдаленном будущем, являлся особенно вол- нующим. Сознавая недолговечность индивидуальной памяти и ее забыв- чивость, Платонов размышлял о мемориальных возможностях литерату- ры как эмоционально насыщенной формы культурной памяти. Для него, фронтового корреспондента, «окопного напитана», как называли писателя в те годы [6, с. 477], свидетельствовать словом в память о трагедии своего народа было делом чести и личного долга. Платоноведы относят концепты памяти и забвения к числу ключе- вых в творчестве писателя [5; 7; 25]. Что касается его произведений о войне, то они воспринимаются как восстановление национальной и исторической памяти, проявление многовекового отечественного культурного наследия. Внимание исследователей сосредоточено прежде всего на проекциях древ- нерусской культуры в платоновских текстах: обращение к христианским кодам, канонам средневековой военной повести, житиям святых и т. п. Проблематика памяти конкретизируется главным образом в аспекте моти- ва «вечной памяти» [1; 2; 18; 19]. Отмечая несомненную значимость подобного мотива, автор насто- ящей статьи предприняла попытку дальнейшего осмысления действия памяти и забвения в платоновской антропологии войны. Для понимания своеобразия видения писателем войны и человека в ней через мнеморатив- ное продуктивно обращение к современным мемориальным концепциям, своими истоками восходящими к европейской интеллектуальной традиции, начиная с Античности и заканчивая опубликованными в середине 1920-х гг. и ставшими классическими трудами французского философа и социолога М. Хальбвакса о социальных рамках памяти, ее коллективных и историче- Studia Litterarum /2025 том 10, № 1 158 ских формах [20; 21; 26]. Важно, что развитие мемориальных исследований в социально-гуманитарных науках с 1980-х гг. во многом связано с повы- шенным интересом к трагическому опыту Второй мировой войны и его длительных последствий для человеческого сообщества, положившему на- чало культурной истории войн, в центре которой находится проблематика памяти. Дискуссионность проблемного поля мемориальных исследований только способствует заинтересованному взгляду на военное творчество Ан- дрея Платонова, также вызывающее полемику. Обозначим самые общие сложившиеся в исследованиях представ- ления о памяти, позволяющие, отталкиваясь от них, обратиться к анализу произведений Платонова о войне. Память понимается как всеобщая ан- тропологическая универсалия, учреждающая индивидуальную и коллек- тивную идентичность, весьма подвижная в специфических культурных, политических и социальных рамках конструкция, символический способ передачи и актуализации смыслов в самых разных формах. Памятование и забвение рассматриваются в качестве ведущих культурных стратегий; в их амбивалентности, сложном переплетении и скрещивании заложена дина- мика мемориального [3; 4; 14]. Выделяются уровни памяти — индивидуаль- ная / коммуникативная, коллективная, культурная; типы — опыт, традиция, коммеморация; формы — твердая и мягкая и т. д. [3; 4; 11; 24]. В мемори- альных исследованиях сформулированы обращенные к памяти ключевые вопросы: «Кто помнит? О ком / чем следует помнить? Чего нельзя забыть? Что следует помнить? Как следует помнить?» [3, с. 64–65]. Ими задавался и Платонов в своем художественном воплощении трагического опыта войны. Прямое отношение к военной теме в платоновских произведениях имеют и три основных подхода при изучении мнемонических аспектов ху- дожественного творчества — память символической системы «литература» (интертекстуальность, жанр, канон); репрезентация памяти в литературе; литература как средство передачи культурной памяти [17; 28]. В интерпретации Платонова памяти на войне присуще как матери- ально-вещественное, физическое, так и духовное измерение; она высту- пает источником народной «богатырской» силы в противостоянии врагу. Сильнее всего память бойцов на фронте проявляется в воспоминаниях о доме, близких и любимых. Она также воплощена в мемориальных предме- тах (письма, полотняная рубаха матери, лист со священного дерева малой Андрей Платонов. Русская литература / И.Е. Кознова 159 родины, атрибуты православной веры и пр.), в заложенном предками мно- говековом наследии. Все отмеченное служит «нетленным оружием», напол- няет ощущением «народа-семьи» [1; 2]. Неоднократно в военных произве- дениях Платонова всплывает выражение «тайна войны». Оно многозначно и вбирает в себя разные составляющие: точное знание местности, расчет- ливое движение по ней, умение ее «читать»; приобретение навыка «как надо драться», чувствовать врага «как следует»; неприятие «убыточной», «бесполезной» смерти; способность разделить смерть с боевым товарищем или спасти его ценой собственной жизни; понимание наступления духовно- го перелома в бою. Думается, что объединяющим началом и проявлением «тайны» служит именно мемориальное. Характерен фрагмент рассказа «Одухотворенные люди. Рассказ о небольшом сражении под Севастопо- лем» (1942), в котором краснофлотцу Ивану Красносельскому в момент боя пришли мысли о только что погибшем друге: И ему захотелось прилечь к Прохорову, чтобы сказать ему, что он ни- когда не забудет его, что он умрет за него, но сейчас ему было некогда про- щаться с другом, нужно было лишь биться в память его. Ему стало легко… точ- но он принял на себя обязанность жить за умершего друга, и сила погибшего вошла в него (курсив наш. — И.К.) [32, с. 75]. Для Платонова память обладает особой сакральной силой: несет в себе заряд энергии в бою, поддерживает в моменты смертельной опасно- сти, крепит главное военное умение, состоящее в сохранении собственной жизни и уничтожении противника. Рассуждениям Платонова о памяти присущ этический аспект; память понимается им как неотъемлемое сердечное свойство человека. Наполнен- ное любовью матери, памятливое к родителям и отчему дому солдатское сердце связывает в единый круг всех живых и мертвых, служит «охранной грамотой» и опорой, «мягкой мощью» в сражениях, выражает в экстре- мальных условиях войны «сокровенную» суть человека [12; 19]. Отмечая в рассказе «Молодой майор (Офицер Зайцев)» (1946), что «сердце солдата проросло корнями в глубину могил отцов и повторяется в дыхании ребен- ка» [31], писатель изображал меморативное в близком к «Мировому дере- ву» формате. Studia Litterarum /2025 том 10, № 1 160 Пространство России, идеальный для Платонова сельский пейзаж с «пропахшими хлебом и семейством» избами и избушками, полями тучной ржи и ароматными лугами, храмами и церквушками, прозрачными водое- мами и бабочками над цветами, мощными деревьями и облаками в голу- бом небе — выражение и проявление памяти, образа жизни и его народного трудового начала. Это пространство и призваны защищать воины, сами в большинстве своем деревенские. Все в этом пространстве наполнено памя- тью поколений, передающей от родителей детям, от дедов внукам сведения о былом, насущном и сокровенном, воспитывающей цельность души, силу духа и достоинство. Правда, коммуникативная память недолговечна, уяз- вима, может прерваться со смертью ее носителя. Но к подавляющему боль- шинству платоновских персонажей это не относится. Например, Афоня из рассказа «Цветок на земле» (1945) со слов матери знает, что его 87-летнему деду Титу «недолго осталось». Дед, от стариковской груди которого пахнет теплой землей, и уйдет в нее... На- помним, что обусловленность крестьянского труда природными ритма- ми и землепашество формировали миропонимание, в основе которого лежали представления о телесной сращенности с землей. Так, герой рас- сказа «Старый человек Никодим» (1942) убежден: «Я же человек ветхий, мне уж пора ко двору — в землю» [32, c. 52]. К слову, Платонов отмечал в записной книжке 1942 г. и присущее народу христианское восприятие: «Крестьянин едет “ко двору” — оказалось на тот свет, домой. Жизнь дей- ствительную, на земле, он считал постоялым неустроенным двором» [29, с. 225]. Что до деда с Афоней, то пока старик еще жив, и они уходят в луга «белый свет пытать». И здесь моментально срабатывает память трудового крестьянского тела; дед сразу останавливается у того цветка, который слу- жит ему, земледельцу, воплощением «самого главного» на свете: «…тело себе он сделал из мертвого праха. <…>. …Он из смерти работает жизнь…» [33, с. 125]. Впитывая в себя слова деда, внук оказывается сопричастным мнемонической вечности [5]: Теперь я сам знаю про всё! <…> Ты спи, а когда умрешь, то не бойся, я узнаю у цветов, как они из праха живут, и ты опять будешь жить из своего праха. Ты, дедушка, не бойся! [33, с. 125–126]. Андрей Платонов. Русская литература / И.Е. Кознова 161 В рассказе «Дед-солдат» (1941) обретение памяти юным поколением происходит по мере того, как дед вводит своего внука Алешу в мир исто- рии — локальной, национальной, всемирной. Плотина на реке, сооружен- ная полвека назад силами крестьянской артели, в составе которой рабо- тал дед со своим отцом, выражает прочность народного трудового начала, сплоченность и инициативу сельской общности. Вспоминая прежние вой- ны, в которых ему пришлось участвовать, дед убежден, что враг победим. Оба — дед и внук — вступают в схватку с экипажем немецкого танка и, как в сказке, целыми и невредимыми выходят из нее победителями. Старик в ру- копашной схватке одолевает своей сухой костяной крестьянской рукой од- ного хорошо вооруженного танкиста и берет его в плен, а другого убивает из револьвера плененного. Мальчик с большим трудом проделывает брешь в плотине, и немецкий танк с остальными танкистами затягивается илом. Метафора воды, смывающей всю нечисть с лица Русской земли (в восприя- тии деда «фашист Ай-Гитлер» даже не неприятель, а всего лишь «одна гадю- ка» [32, c. 21]), символизирует в рассказе и героизм народа («Наш народ уже в который раз смерть обсчитывает и еще не раз ее обсчитает» [32, с. 25]), и связь поколений, принятие младшими наследия предков, а в итоге — победу традиционной, земледельческой цивилизации над модерной, техногенной. Та же идея выражена в пьесе «Без вести пропавший, или Избушка возле фронта» (1942). Старая крестьянка Марфа Фирсовна одна с топором в ру- ках пытается противостоять двум немецким солдатам и, даже связанная немцами, продолжает борьбу и убеждена: «У них-то железо, да машины, да всякие ехидные средства. А у нас что же! — у нас разум да сердце есть…» [33, с. 227]. Таков и дедушка Тишка в «Рассказе о мертвом старике» (1942) — крестьянин, хранитель памяти однодеревенцев всех поколений. Оставшись с приближением врага в деревне один после ухода из нее всех жителей, но чувствуя, что «народ и сейчас был там своею душой и памятью» [32, с. 68], он берет верх над захватчиками. Важнейшим чувственным проявлением памяти, индикатором психо- логического состояния человека служили для Платонова запахи. Вот в чем, с точки зрения писателя, проявлялся «русский дух», в основе своей кре- стьянский. В рассказе «Никодим Максимов» (1943) дается описание рус- ской избы — «это было обыкновенное жилище, в котором рождались, про- водили детство и проживали жизнь в старину почти все русские крестьяне» Studia Litterarum /2025 том 10, № 1 162 [32, с. 194]. Именно в ней старались хотя бы накоротке побыть красноар- мейцы части, временно расположившейся в деревне: Видимо, тут им было хорошо, в них оживало здесь тихое чувство сво- его оставленного дома, отца и матери, всего прошлого жизненного мира и памяти о любимых людях. Эта изба, пропахшая хлебом и семейством (курсив наш. — И.К.), воскрешала в них ощущение родного жилища, и они внима- тельно разглядывали старика, может быть, угадывая в нем схожесть с отцом, и тем утешали себя [32, с. 195]. Действительно: красноармейцы старались вернуться хотя бы нена- долго к привычному, к тому, что на войне становилось невозможным [16, с. 281]. В относящихся к войне платоновских «записях разных лет» отче- канилось: «Земля пахнет родителями» [29, c. 266]. Когда отец маленького Никиты («Никита», 1945) вернулся с фронта и взял на руки сына, которого не видел несколько лет, от него, как почувствовал мальчик, «пахло теплом, чем-то добрым и смирным, хлебом и землей» [33, с. 132], т. е. миром, при- вычным для ребенка, а не войной. Запахи также являются не просто важным признаком отличия нем- цев от русских, как в рассказе «Неодушевленный враг» (1942): Я понюхал воздух и понял, от Вальца пахло не так, как от русского солдата, — от его одежды пахло дезинфекцией и какой-то чистой, но неживой химией; шинель же русского солдата пахла обычно хлебом и обжитою овчиной (курсив наш. — И.К.) [32, с. 28]. Запахи выражают инфернальную суть врага, как в рассказе «Одухотворенные люди»: «…ворвался в окоп, в убежище врага… почувствовал чу- ждое зловоние…» [32, с. 75]. Или в рассказе «Оборона Семидворья» (1942): «…только живой запах пота работающих бойцов отбивал смертную сухую гарь чуждых веществ» [32, с. 159]. Значимость памятования для Платонова определялась прежде всего индивидуальным выражением и проявлением. Свидетельствуя своим худо- жественным словом о трагедии войны, писатель воспринимал памятование как долг, как личную обязанность, которой он наделял и своих героев. При Андрей Платонов. Русская литература / И.Е. Кознова 163 этом индивидуальная и коллективная память представлены в платоновском художественном мире как явления взаимопроникающие и взаимодополня- ющие, позволяющие связать воедино три временных регистра — прошлое, настоящее и будущее. Вопреки «усохшему» в боях сердцу Кирей, герой рассказа «Сампо» (1943), воспринимает как долг не только возрождение порушенной родной деревни: Самому Кирею уже ничего не нужно было, потому что его сердце ушло в вечное горе о погибших детях и жене. Но совесть перед мертвыми да- вала ему теперь силу для жизни. И Кирей не хотел уйти к любимым мертвым, не отработав своей вины для живых (курсив наш. — И.К.) [32, с. 114–115]. Молодой красноармеец в рассказе «Счастливый корнеплод» (1943) воплощает в себе двойную силу сформированной традицией памяти и осознанной личной обязанности. Он отстаивает право сохранить остатки разрушенного врагом родного родительского дома и сильно обгоревшего, пострадавшего от боев, местного леса, некогда посаженного для защиты от песчаных бурь. Боец как будто получил наставление от повитухи из ро- мана «Чевенгур» «не быть непочетником» [35, с. 64], помнить родителей и свои корни: «А я не забыл и забыть никогда не могу…» [34]. Отстаи- вает перед пожилым интендантом младшим лейтенантом Харчеватых, намеренным устроить на этом месте парк развлечений. В идее создания парка, строго говоря, нет ничего предосудительного. Если бы не ряд об- стоятельств. Новая личина заведующего губутилем из романа «Чевенгур», интендант обуреваем мыслью забыть всю горечь войны, смести до осно- вания с лица земли всё, что для него является выражением «убогости» де- ревенского мира, но что дорого молодому бойцу. В лице рядового и офи- цера сталкиваются память и забвение, между ними разгорается извечный «спор Правды и Кривды». Искушая бойца картинами «цивилизации», сводимой им к удовольствиям, праздности, чревоугодию, «легкой, чистой работе», этот мещанин с «говорящей» фамилией становится воплощением потребительства, пустодушия, беспамятства. Всё последнее упомянутое для Платонова являлось также важнейшими отличительными качествами нацистов. Studia Litterarum /2025 том 10, № 1 164 Персонаж рассказа «Размышления офицера» (1943) подполковник Ф. погиб, но его дневниковые записи, полные размышлений о судьбах от- дельных людей и страны, дают возможность увидеть, как тесно переплете- ны личный опыт и исторический, а семейная память служит краеугольным камнем устойчивости нации: Я помню армяк деда, сохранявшийся в нашей семье восемьдесят лет; мой дед был николаевским солдатом, погибшим на войне, и я трогал и даже нюхал его старый армяк, с наслаждением предаваясь своему живому вообра- жению о геройском деде. Возможно, что эта семейная реликвия была одной из причин, по которой я сам стал солдатом [32, с. 224]. Трудно поэтому согласиться с мнением, что платоновские герои ли- шены собственности на самих себя, и всех их ведет по жизни внешняя им, повелевающая чужая воля [15, с. 125]. Герои военных произведений Плато- нова, на наш взгляд, представляют во многом исключение. Безусловно, сила чужой воли на войне велика, и у Платонова находится немало подтвержде- ний тому. Но даже в подобных обстоятельствах, вопреки чужой воле, чело- век сохраняет или обретает себя через памятование. Так, вместо падения человеческого духа смерть старшего лейтенанта Агеева в рассказе «Оборона Семидворья» предстает как истина, благословение жизни, духовный взлет [18]. «Одухотворенные люди» выражают не «апофеоз смерти», а подлинное бессмертие русского солдата, залогом которого остается его бессмертная душа [10]. Этот рассказ и был написан не столько для того, чтобы вдохнов- лять, а больше для увековечивания памяти: почтить тех, кто уже пожертво- вал собой, и вернуть их к жизни для всех тех, кто знал и любил их [27]. Действительно, именно в сохранении памяти о погибших и их му- чениях для унаследования в добро Платонов видел возможность утешения для людей — его современников и потомков. Эта одна из тех тайн войны, которая раскрывается в мирное время, спустя годы и десятилетия после ее окончания. Платонов писал о войне, находясь «внутри» нее, и воплощал в своих текстах облик трагического героизма и героической жертвенности. Платонову принадлежит заслуга возвращения в общественное про- странство незабытого в «низах» неоднозначного образа Первой мировой войны. События той войны служили источником формирования представ- Андрей Платонов. Русская литература / И.Е. Кознова 165 лений о смерти и о немцах. Пожилой боец Абрам Тихонов в рассказе «Вер- ное сердце» (1943) вынес из нее взгляд на войну как на стихийное бедствие, навязанное сверху неизвестной силой, а также знание об «ошибке жизни» (смерти) [32, с. 183]. Подобная сосредоточенность на негативном порож- дает тоску и уныние. Ей противостоит уверенность пожилого солдата Ива- на из пьесы «Волшебное существо» (1944) в том, что «немец — он человек не тот... я его умелым умом беру, по привычке» [30, с. 240–241], а также убежденность молодого бойца Палагина («Оборона Семидворья») в осо- бой умелости русских воинов: «У немца ум заводной, а у нас хоть иногда дурной, да живой, — так мне мой отец еще с той войны говорил» [32, с. 155]. Оба солдата, как мы видим, опираются на опыт Первой мировой войны. Платонов отмечал офицерский настрой, нацеленный на перефор- матирование отношения солдат к смерти. Называя «самым сильным ору- жием» солдата «верное сердце», способное хранить память о погибших за Отечество и передавать ее через поколения как «вечную», герой рассказа «Верное сердце» молодой лейтенант Чепурный, сам еще не испытавший всего «веса зла на человеческую грудь», выводит «формулу» «радости вой- ны» — чувствовать счастье уничтожения этого зла, а не страданья или печа- ли от своей смерти [32, с. 184]. Введение в повествование персонажей, связанных теми или иными нитями с Первой мировой войной (например, казаков), было тем «полем», в границах которого для Платонова стало возможным обсуждение как ре- троспективных (или — «замкнутых» [23]), так и проспективных («потенци- альных», «открытых» [23]) аспектов памяти в рассказе «Офицер и солдат». Речь шла об актуальности духовного наследия прежних поколений — «со- кровища отцов», «сердечного отцовского наследства», т. е. «заряда» стой- кости в противостоянии «напрасной смерти» [32, с. 279–280], а также о механизмах трансляции памяти о погибших за пределами ее живой, не- посредственной формы. Размышляя над вопросами работы памяти, Платонов останавливал свое внимание на ситуациях и состояниях, связанных с забыванием и заб- вением, отмечал их амбивалентность и взаимопереходы. Кстати, некоторые исследователи относят забвение к культурной норме [4, с. 21]. Платонов описывал фронтовые ситуации, когда важно и нужно на время «забыть» (дом, близких, бой) или «забыться во сне» (вернуться в «детскую родину», Studia Litterarum /2025 том 10, № 1 166 увидеть мать) для того, чтобы собрать силы, жить и помнить, «опамято- ваться» («Одухотворенные люди», «Оборона Семидворья»). Подобное за- бывание носит терапевтический эффект и является исцеляющим. Другим видом забывания является молчание [4, с. 31], связанное, как в рассказе «Броня», с массовыми репрессиями. Реальная битва становится одновременно мнемической: физическое спасение от смерти суть ее духовное преодоление. Иван Толокно («Иван То- локно — труженик войны», 1943) поначалу полон горя и отчаяния, что враг намерен вычеркнуть память о нем, оставить его в вечном забвении, слов- но он не жил никогда. Но затем состояние бойца меняется: он противосто- ит гибели, собирает всю свою мощь, утверждая жизнь и памятование как порядок [32, с. 141]. Несомненна связь мотива спасения с мотивом памяти и в «Одухотворенных людях» [22, с. 199]. Проявлениями, состояниями, микшированием мнемоническо- го наполнен рассказ «Неодушевленный враг» (1942). Присущее пла- тоновскому художественному видению «двойничество» и «подполье» [13, с. 152–156] представлено в рассказе парадоксами: смерть в высшем мгновении жизни «обычно не запоминается», «хотя этот миг является чистой, одухотворенной радостью» [32, с. 25]. «Темное», «теневое» рус- ского — «беспамятство ненависти» — возрождает мощность его сердца как средоточия памяти, и сжимает тело немца [32, с. 34]. «Пахота войны» в рассказе «Афродита» (1943) порождает двусмысленность, являет собой амбивалентность забвения и памятования, земля одновременно вопло- щает в себе разные полюса: …это была пахота войны, где посевалось в землю то, что никогда не должно вновь произрасти на ней, — трупы злодеев, и то, что было рождено для доброй деятельной жизни, но обречено лишь вечной памяти, — плоть наших солдат, посмертно стерегущих в земле павшего неприятеля [32, с. 344]. В изъятой цензором молитве старика (рассказ «Никодим Макси- мов», 1943) звучит тема возмездия: Отведи от нас напасть Своей всемогущей рукой, дай нам жить в кротости и кормиться Твоими дарами, а неприятеля нашего обрати в прах, Андрей Платонов. Русская литература / И.Е. Кознова 167 и пусть земля его примет навеки без памяти и не извергнет более, и пускай им черви насытятся и черви помрут…» [18, с. 344; 32, с. 194]. С темой памятования сопряжена у Платонова тема человеческого страдания, горя, утрат. Бойцов волнует, помнят ли воюющего отца остав- ленные в тылу дети. Война не только связывает людей памятованием, но разъединяет, испытывает. Труден переход к мирной жизни. Накопленные в довоенное время и в годы войны пласты памятных ощущений и чувств гвардии капитана Иванова («Возвращение», 1945) — устоявшийся родной запах дома, забытое и знакомое тепло жены, запах волос случайной попут- чицы Маши — ведут сражение внутри него, оказавшегося на жизненной раз- вилке. Поначалу будто сопротивляется возврату в мирную повседневность и механик Гвоздарев из рассказа «Житейское дело» (1947): воспоминания о фронтовых путях и встречах одолевают его во сне и пересиливают на время. У Платонова есть персонажи — Любовь Кирилловна («Волшебное существо»), чиновники, с которыми приходится сталкиваться майору Зай- цеву («Молодой майор (Офицер Зайцев)»), интендант Харчеватых — «ав- томатические люди», как называл их писатель, все намерения и поступки которых сфокусированы на сознательном желании предать забвению пе- режитое. В промежутке между первыми и вторыми находится капитан Се- мыкин, безрассудство которого привело к неоправданным потерям в бою («Забвение разума»). Память о погибших как питании сердца («лишь мерт- вые питают живых во всех смыслах») заменяется едой или выпивкой как питанием тела, средством заполнения пустого внутреннего мира [8, с. 56; 9]. Не случайна запись в военном блокноте писателя: «Не зря ли все было? Ответ погибших» [29, с. 269]. Платонова чрезвычайно волновал вопрос сохранения всей траги- ческой многомерности Отечественной войны в коллективной и культур- ной памяти общества, которую он связывал с понятием «вечная память». Но каков путь от индивидуальной, ограниченной временем жизни одного человека, памяти к общей, преодолевающей время? Именно это беспокоит Мать в рассказе «Взыскание погибших» (1943): «…если она умрет, то где со- хранится память о ее детях и кто их сбережет в своей любви, когда ее сердце тоже перестанет дышать?» [32, с. 214]. Подобные вопросы волнуют и других платоновских персонажей. Характерен в этом отношении рассказ «Оборо- Studia Litterarum /2025 том 10, № 1 168 на Семидворья». Для старшего лейтенанта Агеева смерти в духовном смыс- ле не существует, им постулируется, что имена погибших и их личностные уникальные качества непременно сохраняются в памяти следующих поко- лений. С этой точки зрения показателен фрагмент рассказа о том, как Агеев в подобном ключе сообщает бойцам о погибших товарищах [32, с. 153–154]. Гораздо сложнее ответить на вопрос Марфы Фирсовны из пьесы «Без вести пропавший…»: Один, стало быть, убитый лежит, а другой живет в избе на покое, ест щи с говядиной и поминает его! А что ж убитому-то станется с того, с одного поминания?! Он весь разбитый, покалеченный лежит, и кости его в прах рас- падаются, для него весь свет потух — какая ему радость, что живые живут! [30, с. 215]. Возможно, ответ раскрывается в диалоге между Агеевым и бойцом Афониным. Хотя последнего Платонов называет размышляющим, тот вы- сказывает обиду на утверждение Агеева, что имеющий сердце народ со- хранит и память о них (при условии, что они наперед сберегут его от вра- га): «Что же мне одна память?» Но Агеев осаживает бойца и осуждает его практицизм: «Ты думай!.. Или человечество глупее тебя? — его память есть дело» [32, с. 165]. Для Платонова очевидна способность литературы взять на себя функцию создания незабвенного из того, что преходяще, забвенно, прежде всего — в разрезе «частной конкретности», т. е. судьбы отдельного челове- ка. Именно сбережением частного сберегается общее — «все во множестве»; следовательно, вершится историческая справедливость [29, с. 279–280]. Но, чтобы подобное осуществилось, каждый сам возлагает на себя ответствен- ность за сохранение и передачу памяти. Рассказ «Взыскание погибших» вселяет надежду: красноармеец принимает от Матери завет памятования. Платонов предполагал необходимым возведение мемориалов, того, что в терминах современных исследований называется «твердой памятью» [24], а именно одновременного строительства храма вечной славы воинам и пантеона вечной памяти с начертанием имен мучеников, погибших от рук нацистов. Писателю виделась всеобъемлющая память, способная понять человеческие мучения, унаследовать их в добро и «уберечь людей от со- Андрей Платонов. Русская литература / И.Е. Кознова 169 скальзывания в подлость» [29, с. 279–280]. Празднично-веселого проявле- ния памяти о войне Платонов, похоже, опасался. Не случайна эта его за- пись: «Затанцуют, затопчут память о войне» [29, с. 275]. Память нередко воспринимается исследователями в качестве «кочу- ющего» феномена. В самом деле, она «мигрирует» во времени и простран- стве, между разными историческими эпохами и научными дисциплинами, индивидами и сообществами, воспоминанием и забыванием. Эта ее черта близка платоновскому творчеству с присущей ему идеей странствования. Русский писатель Андрей Платонов «пропахал» рытвины и ухабы военных дорог Центральной России, продвигаясь все дальше в западном направлении. Почти в то же время французский философ и социолог Морис Хальбвакс, за два десятилетия до этого опубликовавший книгу о социаль- ных рамках памяти, востребованную в гуманитарных науках в конце XX в., двигался своим крестным путем оккупации и Бухенвальда. Оба — писатель и ученый — не мыслили бытие без «работы» памяти и хранили веру в ее гуманистическое начало. Список литературы Исследования 1 Алейников О.Ю. Военная проза Андрея Платонова (из наблюдений над рецептив- ными интенциями) // Вестник Воронежского государственного университета. Серия: Филология. Журналистика. 2018. № 2. С. 5–9. 2 Алейников О.Ю. Прошлое и будущее русского народа в рассказах А. Платонова о Великой Отечественной войне // Вестник РУДН. Серия Литературоведение. Журналистика. 2015. № 3. С. 54–61. 3 Ассман А. Длинная тень прошлого: Мемориальная культура и историческая по- литика. М.: Новое литературное обозрение, 2018. 328 с. 4 Ассман А. Забвение истории — одержимость историей. М.: Новое литературное обозрение, 2019. 268 с. 5 Баршт К.А. Мнемоническая вечность Андрея Платонова // Вопросы философии. 2008. № 1. С. 90–107. 6 Варламов А.Н. Андрей Платонов. М.: Молодая гвардия, 2011. 546 с. 7 Гюнтер Х. По обе стороны от утопии: Контексты творчества А. Платонова. М.: Новое литературное обозрение, 2012. 216 с. 8 Карасев Л.В. Движение по склону. О сочинениях А. Платонова. М.: РГГУ, 2002. 140 с. Studia Litterarum /2025 том 10, № 1 170 9 Когут К.С. Мотив еды в пьесе А.П. Платонова «Волшебное существо» // Филоло- гический класс. 2013. № 1 (31). С. 111–115. 10 Корниенко Н.В. «Добрые люди» в рассказах А. Платонова конца 30-х – 40-х годов // Вестник Тамбовского университета. Серия гуманитарные науки. Язы- кознание и литературоведение. 1999. Вып. 3. С. 24–37. 11 Мегилл А. Историческая эпистемология. М.: Канон+, 2009. 480 с. 12 Михайлюченко О.С. Концепт «Сердце» в военных рассказах Андрея Платонова // Проблемы исторической поэтики. 2011. № 9. С. 330–341. 13 Найман Э. «Двойник» и «Неодушевленный враг» // На самой черте горизонта: платоновские пространства. Поэтика Андрея Платонова. М.: ПОЛИМЕДИА, 2019. Сб. 4 / ред. Е.А. Яблоков. С. 150–157. 14 Николаи Ф.В. «Третья волна» memory studies: культурная память между опытом и репрезентацией // Диалог со временем. 2018. № 63. С. 369–374. 15 Никольский С.А. Человек в тоталитарном государстве. Статья вторая. Героизм на войне // Человек. 2020. Т. 31, № 2. С. 129–148. 16 Нонака С. К чему можно привыкнуть и от чего нельзя отвыкнуть: к вопросу о традиционализме Платонова // «Страна философов» Андрея Платонова: про- блемы творчества. М.: ИМЛИ РАН, 2024. Вып. 9 / отв. ред. Н.В. Корниенко; сост. М.В. Осипенко. С. 275–285. 17 Переходцева О.В. Концепции памяти в современном западном литературоведе- нии // Вестник Пермского университета. Российская и зарубежная филология. 2012. Вып. 1 (17). С. 157–164. 18 Спиридонова И.А. Икона в военных рассказах А. Платонова // Проблемы исто- рической поэтики. 2012. № 10. С. 343–350. 19 Спиридонова И.А. «Под небесами родины». Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ 2014. 145 с. 20 Хальбвакс М. Коллективная и историческая память // Память о войне 60 лет спустя: Россия, Германия, Европа. М.: Новое литературное обозрение, 2005. С. 16–50. 21 Хальбвакс М. Социальные рамки памяти / пер. с фр. и вступ. ст. С.Н. Зенкина. М.: Новое изд-во, 2007. 348 с. 22 Ходел Р. Толстой и проза Платонова 1941–1945 гг. // «Страна философов» Ан- дрея Платонова: проблемы творчества. М.: ИМЛИ РАН, 2024. Вып. 9 / отв. ред. Н.В. Корниенко, сост. М.В. Осипенко. С. 193–212. 23 Чжонсу Сонг. Тема памяти в рассказах Платонова 1930–1940-х гг. // «Страна философов» Андрея Платонова: проблемы творчества. М.: ИМЛИ РАН, 2003. Вып. 5. С. 252–258. 24 Эткинд1 А. Кривое горе: Память о непогребенных. М.: Новое литературное обо- зрение, 2016. 328 с. 1 Эткинд Александр Маркович, 30.08.1955 г.р., на основании статьи 7 Федерального закона от 14.07.2022 г. № 255-ФЗ «О контроле за деятельностью лиц, находящихся под ино- странным влиянием» 25 сентября 2024 г. включен в Реестр иностранных агентов в России. Андрей Платонов. Русская литература / И.Е. Кознова 171 25 Яблоков Е.А. На берегу неба: Роман А. Платонова «Чевенгур». СПб.: Дмитрий Буланин, 2001. 374 с. 26 Halbwachs Maurice. Les cadres sociaux de la mémoire. Paris: Félix Alcan, 1925. 299 p. 27 Holt K. Collective Authorship and Platonov’s Socialist Realism // Russian Literature. 2013. Vol. 73. Р. 57–84. 28 Lachmann R. Cultural Memory and the Role of Literature. URL: http://ec-dejavu. ru/m-2/Memory_Lachmann.html (дата обращения: 15.10.2024). Источники 29 Платонов А. Записные книжки. Материалы к биографии / публ. М.А. Платоно- вой; сост., подгот. текста, предисл. и примеч. Н.В. Корниенко. М.: Наследие, 2000. 424 с. 30 Платонов А.П. Дураки на периферии / сост., подгот. текста, коммент. Н.В. Кор- ниенко. М.: Время, 2011. 736 с. 31 Платонов А.П. Молодой майор. (Офицер Зайцев) URL: https://litmir.club/ br/?b=123245&p=17 (дата обращения: 09.10.2024). 32 Платонов А.П. Смерти нет! Рассказы и публицистика 1941–1945 годов / сост., подгот. текста, коммент. Н.В. Корниенко. М.: Время, 2012. 544 с. (Собрание). 33 Платонов А.П. Сухой хлеб. Рассказы, сказки / сост., подгот. текста, коммент. Н.В. Корниенко. М.: Время, 2011. 416 с. 34 Платонов А.П. Счастливый корнеплод. URL: https://litmir.club/br/?b=69263 (дата обращения: 09.10.2024). 35 Платонов А. Сочинения. М.: ИМЛИ РАН, 2021. Т. 3: 1927–1929. «Чевенгур». 720 с. References 1 Aleinikov, O.Iu. “Voennaia proza Andreia Platonova (iz nabliudenii nad retseptivnymi intentsiiami)” [“Military Prose by Andrei Platonov (From Observations of Receptive Intentions)”]. Vestnik Voronezhskogo gosudarstvennogo universiteta. Seriia: Filologiia. Zhurnalistika, no. 2, 2018, pp. 5–9. (In Russ.) 2 Aleinikov, O.Iu. “Proshloe i budushchee russkogo naroda v rasskazakh A. Platonova o Velikoi Otechestvennoi voine” [“The Past and the Future of the Russian People in A. Platonov’s Stories on the Great Patriotic War”]. Vestnik RUDN. Seriia Literaturovedenie. Zhurnalistika, no. 3, 2015, pp. 54–61. (In Russ.) 3 Assman, A. Dlinnaia ten’ proshlogo: Memorial’naia kul’tura i istoricheskaia politika [The Long Shadow of the Past: Memorial Culture and Historical Politics]. Moscow, Novoe literaturnoe obozrenie Publ., 2014. 328 p. (In Russ.) 4 Assman, A. Zabvenie istorii — oderzhimost’ istoriei [Oblivion of History — Obsession with History]. Moscow, Novoe literaturnoe obozrenie Publ., 2019. 268 p. (In Russ.) 5 Barsht, K.A. “Mnemonicheskaia vechnost’ Andreia Platonova” [“Mnemonic Eternity of Andrei Platonov”]. Voprosy filosofii, no. 1, 2008, pp. 90–107. (In Russ.) Studia Litterarum /2025 том 10, № 1 172 6 Varlamov, A.N. Andrei Platonov [Andrei Platonov]. Moscow, Molodaia gvardiia Publ., 2011. 546 p. (In Russ.) 7 Giunter, Kh. Po obe storony ot utopii: Konteksty tvorchestva A. Platonova [On Both Sides of Utopia: Contexts of A. Platonov’s Works]. Moscow, Novoe literaturnoe obozrenie Publ., 2012. 216 p. (In Russ.) 8 Karasev, L.V. Dvizhenie po sklonu. O sochineniiakh A. Platonova [Movement on a Slope. About the Works of A. Platonov]. Moscow, Russian State University for the Humanities Publ., 2002. 140 p. (In Russ.) 9 Kogut, K.S. “Motiv edy v p’ese A. Platonova ʽVolshebnoe sushchestvo’.” [“The Motif of Food in Andrei Platonov’s Play ʽMagical Creature’.”] Filologicheskii klass, no. 1 (31), 2013, pp. 111–115. (In Russ.) 10 Kornienko, N. V. “ʽDobrye liudi” v rasskazakh A. Platonova kontsa 30-kh–40-kh godov” [“ʽGood People’ in A. Platonov’s Stories of the Late 30s–40s”]. Vestnik Tambovskogo universiteta. Seriia gumanitarnye nauki. Iazykoznanie i literaturovedenie, issue 3, 1999, pp. 24–37. (In Russ.) 11 Megill, A. Istoricheskaia epistemologiia [Historical Epistemology]. Moscow, Kanon+ Publ., 2009. 480 p. (In Russ.) 12 Mikhailiuchenko, O.S. “Kontsept ʽSerdtse’ v voennykh rasskazakh Andreia Platonova” [“The Concept of ʽHeart’ in the Military Stories of Andrei Platonov”]. Problemy istoricheskoi poetiki, no. 9, 2011, pp. 330–341. (In Russ.) 13 Naiman, E. “ʽDvoinik’ i ʽNeodushevlennyi vrag’.” [“ʽDouble’ and ʽInanimate Enemy’.”] Iablokov, E.A., editor. Na samoi cherte gorizonta: platonovskie prostranstva. Poetika Andreia Platonova [On the Very Edge of the Horizon: Platonic Spaces. Poetics of Andrei Platonov], coll. 4. Moscow, POLIMEDIA Publ., 2019, pp. 150–157. (In Russ.) 14 Nikolai, F.V. “ʽTret’ia volna’ Memory Studies: kul’turnaia pamiat’ mezhdu opytom i reprezentatsiei” [“ʽThird Wave’ of Memory Studies: Cultural Memory Between Experience and Representation”]. Dialog so vremenem, no. 63, 2018, pp. 369–374. (In Russ.) 15 Nikol’skii, S.A. “Chelovek v totalitarnom gosudarstve. Stat’ia vtoraia. Geroizm na voine” [“Man in a Totalitarian State. Article Two. Heroism in War”]. Chelovek, vol. 31, no. 2, 2020, pp. 129–148. (In Russ.) 16 Nonaka, S. “K chemu mozhno privyknut’ i ot chego nel’zia otvyknut’: k voprosu o traditsionalizme Platonova” [“What You Can Get Used to and What You Cannot: Towards the Question of Platonov’s Traditionalism”]. “Strana filosofov” Andreia Platonova: problemy tvorchestva [Andrei Platonov’s “Country of Philosophers”: Unanswered Questions], vol. 9, ed. N.V. Kornienko, comp. M.V. Osipenko. Moscow, IWL RAS Publ., 2024, pp. 275–285. (In Russ.) Андрей Платонов. Русская литература / И.Е. Кознова 17 Perekhodtseva, O.V. “Kontseptsii pamiati v sovremennom zapadnom literaturovedenii” [“Concepts of Memory in Сontemporary Literary Studies”]. Vestnik Permskogo universiteta. Rossiiskaia i zarubezhnaia filologiia, issue 1 (17), 2012, pp. 157–164. (In Russ.) 18 Spiridonova, I.A. “Ikona v voennykh rasskazakh A. Platonova” [“Icon in the Military Stories by A. Platonov”]. Problemy istoricheskoi poetiki, no. 10, 2012, pp. 343–350. (In Russ.) 19 Spiridonova, I.A. “Pod nebesami rodiny” [“Under the Skies of the Motherland”]. Petrozavodsk, Petrozavodsk State University Publ., 2014. 145 p. (In Russ.) 20 Khal’bvaks, M. “Kollektivnaia i istoricheskaia pamiat’” [“Collective and Historical Memory”]. Pamiat’ o voine 60 let spustia: Rossiia, Germaniia, Evropa [Memory of the War 60 Years Later: Russia, Germany, Europe]. Moscow, Novoe literaturnoe obozrenie Publ., 2005, pp. 16–50. (In Russ.) 21 Khal’bvaks, M. Sotsial’nye ramki pamiati [Social Frameworks of Memory], trans. from French and introd. article by S.N. Zenkin. Moscow, Novoe izdatel’stvo Publ., 2007. 348 p. (In Russ.) 22 Khodel, R. “Tolstoi i proza Platonova 1941–1945 gg.” [“Tolstoy and Platonov’s Prose of 1941–1945”]. “Strana filosofov” Andreia Platonova: problemy tvorchestva [Andrei Platonov’s “Country of Philosophers”: Unanswered Questions], vol. 9, ed. N.V. Kornienko, comp. M.V. Osipenko. Moscow, IWL RAS Publ., 2024, pp. 193–212. (In Russ.) 23 Chzhonsu, Song. “Tema pamiati v rasskazakh Platonova 1930–1940-kh gg.” “Strana filosofov” Andreia Platonova: problemy tvorchestva [Andrei Platonov’s “Country of Philosophers”: Problems of Creative Work], vol. 5. Moscow, IWL RAS Publ., 2003, pp. 252–258. (In Russ.) 24 Etkind, A. Krivoe gore: Pamiat’ o nepogrebennykh [Warped Mourning: Stories of the Undead in the Land of the Unburied]. Moscow, Novoe literaturnoe obozrenie Publ., 2016. 328 p. (In Russ.) 25 Iablokov, E.A. Na beregu neba: Roman A. Platonova “Chevengur” [On the Shore of the Sky: Roman A. Platonov “Chevengur”]. St. Petersburg, Dmitrii Bulanin Publ., 2001. 374 p. (In Russ.) 26 Halbwachs, Maurice. Les cadres sociaux de la mémoire. Paris, Félix Alcan, 1925. 299 p. (In French) 27 Holt, Katharine. “Collective Authorship and Platonov’s Socialist Realism.” Russian Literature, vol. 73, 2013, pp. 57–84. (In English) 28 Lachmann, Renata. Cultural Memory and the Role of Literature. Available at: http://ec-dejavu.ru/m-2/Memory_Lachmann.html (Accessed 15 October 2024). (In English)