Studia Litterarum /2025 том 10, № 1 102 РАЗГРОМ ЧЕВЕНГУРА1 © 2025 г. Р. Ходель Гамбургский университет, Институт славистики, Гамбург, Германия Дата поступления статьи: 14 октября 2024 г. Дата одобрения рецензентами: 13 ноября 2024 г. Дата публикации: 25 марта 2025 г. https://doi.org/10.22455/2500-4247-2025-10-1-102-123 Аннотация: Уничтожение коммуны Чевенгур «машинальной силoй» в конце романа получило в исследованиях платоноведов различные трактовки: согласно одним, коммуна уничтожается еще во время Гражданской войны отрядом «белых», согласно другим — отрядом «красных», согласно третьим — абстрактным противником, образ которого имеет символико-аллегорический характер. На основе анализа образов персонажей, участвующих в этой сцене, и их точек зрения, а также с учетом последних исследований платоноведов мы отдаем предпочтение интерпретации, согласно которой Платонов делает идеологический акцент на ситуации 1927–1929 гг. и в качестве главного врага Чевенгура видит тот большевизм, который одерживает верх именно в эти годы. На основании опыта общения с гамбургскими студентами ставится вопрос о том, какое сообщество в более абстрактном смысле было уничтожено в Чевенгуре. Ключевые слова: Андрей Платонов, «Чевенгур», коммуна, красный террор, РКИ, Достоевский, Кант. Информация об авторе: Роберт Ходель — доктор филологических наук, профессор, заведующий кафедрой Славистики, Институт славистики, Гамбургский университет, Von Melle Park 6, 20146 Hamburg, Германия. E-mail: This email address is being protected from spambots. You need JavaScript enabled to view it. Для цитирования: Ходель Р. Разгром Чевенгура // Studia Litterarum. 2025. Т. 10, № 1. С. 102–123. https://doi.org/10.22455/2500-4247-2025-10-1-102-123 1 Выражаю благодарность Марии Осипенко за помощь в написании этой статьи. Научная статья / Research Article https://elibrary.ru/LYGBVM УДК 821.161.1.0 ББК 83.3(2Рос=Рус)6 Андрей Платонов. Русская литература / Р. Ходель 103 This is an open access article distributed under the Creative Commons Attribution 4.0 International (CC BY 4.0) Studia Litterarum, vol. 10, no. 1, 2025 THE DESTRUCTION OF CHEVENGUR2 © 2025. Robert Hodel University of Hamburg, Institute of Slavic Studies, Hamburg, Germany Received: October 14, 2024 Approved after reviewing: November 13, 2024 Date of publication: March 25, 2025 Abstract: The destruction of the Chevengur commune by a “machine force” at the end of the novel has received various interpretations in the studies of Platonov scholars. According to some, it was destroyed during the Civil war by a unit of the White Army, according to others, by a unit of the Red Army, or by an abstract opponent who was part of a symbolic interpretation of the novel. Based on the analysis of the characters involved in this scene, as well as taking into account last researches, we prefer the interpretation according to which Platonov places ideological emphasis on the situation of 1927–1929 and sees Bolshevism, which gained the upper hand during these years, as the main enemy of Chevengur. Based on experiences with Hamburg students, the article raises the question of which kind of community, in a more abstract sense, was destroyed in Chevengur. Кeywords: Andrei Platonov, Chevengur, communa, red terror, Russian as a foreign, Fyodor Dostoevsky, Immanuel Kant. Information about the author: Robert Hodel, Professor, Head of the Department of Slavic Studies, University of Hamburg, Von Melle Park 6, 20146 Hamburg, Germany. E-mail: This email address is being protected from spambots. You need JavaScript enabled to view it. For citation: Hodel, R. “The Destruction of Chevengur.” Studia Litterarum, vol. 10, no. 1, 2025, pp. 102–123. https://doi.org/10.22455/2500-4247-2025-10-1-102-123 (In Russ.) 2 I would like to thank Maria V. Osipenko for help in writing this article. Studia Litterarum /2025 том 10, № 1 104 Субъективное вступление. В прошлом семестре в рамках семинара в Гам- бургском университете я снова отважился прочитать вместе со студента- ми «Чевенгур» — я говорю «отважился», потому что студенты все меньше понимают как язык Платонова, так и советский язык вообще, а это дела- ет чтение все более трудным. Студенты не знали роман и не читали других произведений Платонова. В конце семинара я спросил их о впечатлении от прочитанного. Они сказали, что были поражены тем, что есть такой автор, которого они не знали, и такое произведение, которое их столь потрясло. Особенное впечатление произвела на них идея возможности существова- ния другого, лучшего мира, в котором люди живут друг для друга и в ко- тором работа выполняет совершенно иную, неожиданную и в то же время столь очевидную функцию, а именно служит удовлетворению потребности жить с другими людьми, нравиться им и помогать им, потому что они тебе нравятся. Студенты не сказали (но это было видно), что больше всего их пора- зил тот факт, что этот автор — русский и что они узнали от русского автора идеи о лучшем мире именно сегодня, когда многое выглядит иначе. Это, ко- нечно, утопия, сказали они, но утопия, которая трогает их как альтернатива тому, что сейчас грозит наступить как неизбежность. А вот сатирическую, гротескную и антиутопическую сторону романа они, напротив, вряд ли вос- приняли как существенный смысловой пласт: она была понятна лишь тем, кто был лучше знаком с языком и историческим контекстом на основе лич- ного опыта. Это восприятие студентов оказалось созвучно ответу Платонова на высказывание М. Горького о том, почему он не верит, что «Чевенгур» мо- Андрей Платонов. Русская литература / Р. Ходель 105 жет быть напечатан. 18 сентября 1929 г. Горький писал Платонову: «Хотели вы этого или нет, — но вы придали освещению действительности характер лирико-сатирический» [18, с. 266]. На что Платонов ответил: «Может быть, в ближайшие годы взаимные дружеские чувства “овеществятся” в Совет- ском Союзе и тогда будет хорошо. Этой идее посвящено мое сочинение, и мне тяжело, что его нельзя напечатать» [18, с. 268]. Если Платонов действительно так считал, если он думал, что в бли- жайшем будущем будет «хорошо», а сейчас «не хорошо», то не следует ли учитывать эту его мысль при интерпретации заключительной части ро- мана, в частности физического уничтожения чевенгурского коммунизма? Иными словами, если Платонов говорит о надежде на грядущие годы и при этом подспудно критикует настоящее, то мог ли он ограничить про- изведение, которое он писал с лета 1927 по май 1929 г. [17, с. 548], вре- менными рамками революционного периода, «военного коммунизма» и зарождающегося НЭПа? И мог ли он связывать крушение своих утопиче- ских идей лишь со временем Гражданской войны и обвинять в нем лишь вражеских «казаков» и «кадетов», которые проиграли Гражданскую во- йну и предоставили будущее большевикам? Эти вопросы возникают тем более, что М. Осипенко (2021) [6] предлагает новое фактографическое измерение для концовки романа. Обратимся теперь к этой концовке. 1. Имманентная ситуация текста. Время действия романа (1921) Чепурный бежит из степи в город за винтовкой и кричит: «Казаки! Кадеты на лошадях!» [17, с. 337]. Поскольку герой видит врага только изда- ли, он, очевидно, предполагает, что это могут быть «казаки» или «кадеты». Слово «кадеты» встречается в тексте еще раз, когда Чепурный объ- ясняет, почему он посылает чевенгурскому «буржую» лишнюю пулю в шею («душа же в горле!»: «Ты думаешь, почему кадеты нас за горло вешают?» [17, с. 195]). Имеет ли он в виду в заключительной сцене романа «воспитан- ников кадетских корпусов» или членов «конституционно-демократической партии России, партии, которую В.И. Ленин считал главным оплотом, вы- разителем и защитником буржуазии и мещанства» [17, с. 683], неясно. Для Чепурного это, скорее всего, абстрактное обозначение идеологического Studia Litterarum /2025 том 10, № 1 106 противника, который, возможно, ассоциируется у него с кадетскими учили- щами из-за их строгих порядков. Слово «казаки», напротив, несколько раз встречается в тексте в связи с событиями в городе Урочев (Новохоперск). Это непосредственный про- тивник на войне: «Город Урочев, пока ехал туда Дванов, был завоеван каза- ками, но отряд учителя Нехворайко сумел их выжить из города» [17, с. 55]. Считает ли Чепурный сперва, что перед ним его постоянный против- ник в Гражданской войне, но затем видит совсем другой боевой порядок? Этот крик Чепурного — единственное место во всей этой сцене, когда враг однозначно отождествляется с «белыми» в прямой речи. Кроме еще одного случая употребления прямой речи в конце сцены битвы, все осталь- ные определения этих конных войск даны в речи повествователя, которая, однако, порой приближается к несобственно-прямой речи, так как часто передает восприятие протагониста. Враг, имеющий «команду и строй» и возглавляемый «командиром отряда», дважды получает в речи повество- вателя определение «машинальный» («машинальная сила», «машиналь- ный враг»), а затем определяется как: «кавалерист(ы)» (12x), «враг(и)» (9x), «солдат(ы)» (8x), «отряд» (6x), «противник» (5x), «всадник(и)» (3x), «воин» (2x), «банда» (1x), «буржуазия» (1x), «человек» (1x), «нападавший» (1x) [17, с. 337–340]. Слово «буржуазия», которое обозначает идеологического противни- ка, также возникает в связи с речью персонажа — Пашинцева: «Машиналь- ный враг гремел копытами по целине, он загораживал от прочих открытую степь — дорогу в будущие страны света, в исход из Чевенгура. Пашинцев закричал, чтобы буржуазия сдавалась, и сделал в пустой бомбе перевод на зажигание» [17, с. 338]. До того, как Пашинцев приходит в Чевенгур, он защищает рево- люцию в своем «Революционном заповеднике» «имени всемирного ком- мунизма» «в нетронутой геройской категории» [17, с. 123]. Он полностью отвергает иерархию. Когда Копенкин пытается выманить его из дома с по- мощью «пакета от товарища Троцкого», он отвечает ему: «Да какой он мне товарищ, раз надо всеми командует! Мне коменданты революции не това- рищи» [17, с. 121]. Революция оказалась, по его мнению, недолгой: «Я вынес себе ре- золюцию, что в девятнадцатом году у нас все кончилось — пошли армия, Андрей Платонов. Русская литература / Р. Ходель 107 власти и порядки, а народу — опять становись в строй, начинай с понедель- ника... <...> Всему конец: закон пошел, разница между людьми явилась» [17, с. 122–123]. Как известно, это место содержит отсылку к статье «Душа челове- ка — неприличное животное», опубликованной 4 июля 1921 г. и отразив- шей конфликт Платонова с воронежскими большевиками по поводу голода в Поволжье: «Люди в полном облачении, т. е. в галифе, нагане, коже и т. д., устанавливают порядок, чтобы было приличное лицо у революции. <...> Ре- волюция сменилась “порядком” и парадом». Этим «мертвым душам в совет- ской бричке» автор статьи грозит: «А ведь доедут — придет время. Доедут до рабочего ада, и им там воткнут железный шток сквозь пупок» [16, с. 169]. Т. Лангерак, ссылаясь на записанный Н. Задонским разговор Пла- тонова с М. Бахметьевым в редакции «Воронежской коммуны» о мерах борьбы с голодом, предполагает, что эта статья стала одной из причин ис- ключения Платонова «из кандидатов РКП(б)» 30 октября 1921 г.: «— Ни- сколько! — горячо отозвался Андрей. — Надо показать миру, как борются коммунисты с голодом и преодолевают разруху, а не копировать буржуа- зию» [5, с. 26]. Таким образом, 20-летний Платонов считает Россию образцом для мирового коммунизма, и в этом он близок Пашинцеву, который убежден, что машинный враг отгораживает «прочих» от «дороги в будущие страны света» [17, с. 338]. По сравнению с выражением «в страны света» в раннем варианте текста [13, с. 498] выражение «будущие страны света» еще яснее подчеркивает интернационалистскую направленность отрывка. Показате- лен и комментарий Дванова из ранней версии. Дванов понимает, что пер- воначальная восторженная вера во «всемирную дружную жизнь» превра- тилась в ходе Гражданской войны в «беспощадную войну военной силы» и потому понимает Пашинцева: «Но Пашинцев — не шлак революции: что-то непрерывно горит в нем, но горит мучительно, отдельно от общего костра» [13, с. 520–521]. И только в коммуне Чевенгура, которая образуется после приезда Дванова, Пашинцев снова загорается общим огнем. Как показывают комментарии Н. Корниенко и Е. Папковой к роману [17], в «Чевенгуре» есть и другие намеки на смену парадигмы от ленинско- го интернационализма к сталинскому социализму в одной отдельно взятой стране. Так происходит, например, в эпизоде, где пешеход Луй требует рев- Studia Litterarum /2025 том 10, № 1 108 ком «стронуть Чевенгур в даль», чтобы не дать человеку «опять угнетением слабосильного» заняться. Затем Прокофий «переформулирует» мысли Луя, которые одобряет и Чепурный, таким образом, что они меняются местами: «…пока же коммунизм следует ограничивать завоеванной у буржуазии пло- щадью, чтоб нам было чем управлять» [17, с. 182]. Согласно примечанию Е. Папковой к этому отрывку, «речь идет о те- ории построения социализма в одной стране» — теории, которую Сталин начал развивать в 1924 г. в статье «Об основах ленинизма» [17, с. 681]. Комментатор также связывает гневного «одинокого комсомольца, работавшего истопником в железнодорожном депо» [17, с. 199], с идеями Сталина: «С конца 1925 г. в СССР утверждается программа построения со- циализма в одной стране, и в связи со “стабилизацией капитализма” откла- дывается мировая революция. Закономерно, что часть молодого поколе- ния, выросшего на этой идее и романтизировавшего ее, испытала чувство растерянности и разочарования» [17, с. 684]. Вспомним также, что Литвин-Молотов уже писал по поводу «Строи- телей страны» осенью 1927 г.: «Впечатление таково, что будто автор задался целью... показать несостоятельность идей возможности построения социа- лизма в одной стране» [13, с. 638]. Но вернемся к тексту. Когда отряд в первый раз останавливается пе- ред чевенгурцами, в тексте говорится об этом так: «И неизвестные Чевен- гуру солдаты подняли по неслышной команде винтовки в упор приближаю- щихся прочих и большевиков» [17, с. 337–338]. Это означает, что, когда чевенгурцы впервые видят своего врага на не- большом расстоянии, они не могут его опознать. Эта неопределенность вы- ражается и в синтагме «чужой воин», которая используется с точки зрения принимающего бой Копенкина. Он тоже, очевидно, не может узнать в этой «банде» ничего, что ему знакомо: «Копенкин уже достиг отряда и вскинул Пролетарскую Силу передом, чтобы губить банду саблей и тяжестью коня. <…> Сабля с дребезгом опустилась в седло чужого воина и с отжогом отозва- лась в руке Копенкина» [17, с. 338]. И далее: «Копенкин вырвался из окру- жения чужих» [17, с. 338]. Это чувство отчуждения усиливается в его прямой речи — словах, с которыми он обращается к смертельно раненному Дванову: «В городе чужое войско, а люди все кончились» [17, с. 340]. Здесь контраст между «машинальным врагом» и «людьми» становится особенно очевидным. Андрей Платонов. Русская литература / Р. Ходель 109 Отметим, что Платонов, который не был намерен писать этот текст «в стол», при всей своей дерзости, не мог позволить себе назвать красноар- мейцев прямо. Л. Коробков, решительно отвергающий отождествление «военного отряда» с «подразделением Красной Армии», выдвигает следующий аргу- мент: «Слово “солдат” после создания регулярной РККА либо употребля- лось в контексте прошедшего времени… либо без пояснений относилось к белогвардейцам» (цит. по: [10, с. 330]). Этот аргумент опровергается тем фактом, что слово «солдат» все же используется в романе в описании ситуации после февраля 1918 г. для обозначения большевиков. Так, например, машинист говорит комиссару: «У меня помощник один — не управится, дайте солдата для топки!» [17, с. 58]. А Дванов на вопрос Сони «А где же остальные члены войска товари- ща Копенкина?» отвечает: «Их Копенкин отпустил к женам на двое суток, он считает, что военные поражения происходят от потери солдатами жен» [17, с. 84]. В версии «Строители страны» есть даже такая формулировка: «Он [Шумилин] говорил, что большевики-солдаты оказались мудрее уче- ных белых генералов» [17, с. 403]. Коробков, впрочем, приводит другой аргумент, связанный с участи- ем в бою Сербинова: «Поэтому-то даже у Сербинова при слове “солдат” не возникает мысли о красноармейцах, быть может, присланных из губцентра по его письму, он стреляет в них наравне со всеми» (цит. по: [10, с. 330]). Коробков также рассматривает возможность того, что красноармейцы мог- ли появиться в Чевенгуре после письма Сербинова губкому, в котором Сер- бинов пишет, что Чевенгур «захвачен неизвестной малой народностью или прохожими бродягами» [17, с. 320]. Но, поскольку Сербинов сражается на стороне Чевенгура, его противники, по мнению Коробкова, не могут быть красноармейцами. Против этого есть два аргумента. Во-первых, в Чевенгуре Сербинов превращается из «разлагающегося» человека с «циническим умом» [17, с. 296] в человека, который понимает, что чевенгурская коммуна может стать для него «своей». Карчук, который сначала не хочет отправлять пись- мо Сербинова, потому что не испытывает к нему симпатии, вскоре начинает «думать» о нем, как Чепурный о Прокофии («я буду думать о тебе один» [17, с. 321]), и, «почувствовав» его, отправляется с этим письмом в путь. Studia Litterarum /2025 том 10, № 1 110 Сербинов поселяется в городе: «У Сербинова уже не болел живот, он забы- вал, что Чевенгур есть чужое место его недельной командировки, — его тело привыкло к запаху этого города и разреженному воздуху степи» [17, с. 331]. Глядя на скульптуру Прокофия, сделанную скучающим по нему Чепурным, Сербинов говорит Дванову: «— Его бы надо сделать из камня, а не глины, <...> иначе он растает от времени и погоды. Это ведь не искусство, это конец всемирной дореволюционной халтуре труда и искусства; в первый раз вижу вещь без лжи и эксплуатации» [17, с. 332]. Наконец, Сербинов вместе с Гоп- нером и Двановым делает «деревянный диск для метания камня и кирпича в противника Чевенгура» [17, с. 332]. Поэтому весьма вероятно, что Серби- нов будет сражаться на стороне Чевенгура даже против красногвардейцев. Во-вторых, Сербинов впервые упоминается в сражении, когда он следует за Яковом Титычем и, возможно, еще не знает, как поступить: «Сер- бинов бежал сзади Якова Титыча с дамским браунингом и искал, в кого стрелять» [17, с. 337]. Когда Сербинов возникает в этой сцене снова, он уже расстрелял все патроны, кроме одного (последний патрон он оставляет себе). В этот момент к нему подходит кавалерист, только что убивший Яко- ва Титыча: «— Я ему говорил, что убью, и зарубил, — обратился к Серби- нову кавалерист, вытирая саблю о шерсть коня. — Пускай лучше огнем не дерется! / Кавалерист не спешил воевать — он искал глазами, кого бы еще убить и кто был виноват. Сербинов поднял на него револьвер. — Ты чего? — не поверил солдат. — Я ж тебя не трогаю! / Сербинов подумал, что солдат говорит верно, и спрятал револьвер» [17, с. 339]. Солдат, который говорит с Сербиновым, ищет, кого бы еще убить, а значит, не видит в Сербинове союзника «чевенгурцев». Впрочем, кавале- рист, по-видимому, до конца не верит Сербинову и считает необходимым оправдать свои действия: «— Сам лез стрелять… Если б ты первый не спе- шил, то и сейчас остался бы», — рассуждает он, убив Сербинова [17, с. 339]. 2. Имманентный текст. Время написания романа (1927–1929) Н. Корниенко относит написание романа к лету 1927 – маю 1929 г. [17, с. 548]. Заключительная сцена, таким образом, была написана вероятно осенью–зимой 1928 г. По мнению Корниенко, в тексте рукописи «Строи- Андрей Платонов. Русская литература / Р. Ходель 111 телей страны» только первая, новохоперская глава может быть связана с более ранним, неизвестным произведением [13, с. 649]. Корниенко описы- вает исторический контекст 1927–1929 гг. следующим образом: «Платонов начинает писать роман в разгар борьбы с “левым” крылом оппозиции; над собственно чевенгурской частью работает в период оформления (в начале 1928 г.) “правой опасности” в партии и борьбы с ней, а завершает общее формирование текста романа весной 1929 г. — в преддверии публичного провозглашения идеологии “года великого перелома”» [13, с. 646]. Помимо уже упомянутых аллюзий на вторую половину 1920-х гг., комментаторы называют, в частности, выражение «прочий» [17, с. 115, 645], гармонику, на которой играют в «яблочко» [17, с. 321, 704], читающий про- летариат [17, с. 224, 687] и «ревзаповедник» Пашинцева, который напоми- нает о проектах празднования 10-летия революции. Из этого они делают вывод: «Подобные тематические и текстуальные переклички мы находим практически со всеми текстами, созданными в период работы Платонова над романом» [17, с. 566]. Подобная «перекличка» очевидно есть и в заключительной сцене романа. Как обратили внимание исследователи, осенью 1927 г. Платонов изобразил Народный комитет Рабоче-крестьянской инспекции (НК РКИ) в рассказе «Административное естествознание» и в либретто для фильма о бюрократизме «Надлежащие мероприятия (Социальная сатира наших дней)» [6, с. 289–292]. В рассказе «Усомнившийся Макар» Лев Чумовой ра- ботает в этой организации 44 года. В пьесе «Дураки на периферии» сати- рический тон по отношению к этому учреждению становится еще острее. Это произведение было написано Платоновым уже после эпизода смерти ребенка в Чевенгуре, а также после создания образа инспектора Сербино- ва. Весной 1928 г. Н. Бухарин призывает комсомольцев поддержать РКИ и сформировать по образцу «боевых отрядов» 1919–1920 гг. отряды «лег- ких кавалерий»: «Почему, например, не создать группы комсомольцев по борьбе с бюрократизмом, своего рода “легкую кавалерию” в помощь РКИ. Эта “легкая кавалерия” могла бы производить контроль налетом, наско- ком, не как ревизор, а как “обыкновенный смертный”, сталкивающий не- посредственно с жизнью» (цит. по: [6, с. 292–293]). Как подчеркивает далее М. Осипенко: «С июня 1928 г. отряды “легких кавалерий” приступили к вы- полнению “боевых” заданий РКИ. “В бой!”, “В атаку!” — начались “налеты” Studia Litterarum /2025 том 10, № 1 112 на предприятия и учреждения. <...> Размах этой работы хорошо просле- живается по печати… в “Рабочей газете”: “ʽЛегкая кавалерия’ наступает” (20 июня)… в “Комсомольской правде”… “Кавалерийским строем по шахтам Донбасса” (17 июня)... и т. д. <...> К этому времени государственное кон- трольное ведомство уже устойчиво связывалась с организационным воз- действием, с подавлением “стихийности”, с рационализаторским подходом и силовыми методами, ассоциировалась с проверками и “налетами”, всегда имевшими последствия» [6, с. 293–295]. Если интерпретировать заключительную сцену как связанную со временем написания романа, то эту сцену можно понять как знак того, что в этом романе Платонов хоронит свои представления о коммунистическом обществе. Лишь в конце остается маленький проблеск надежды. После того как коммуну уничтожили, появляется Захар Павлович — он ищет своего па- сынка Сашу Дванова и встречает в Чевенгуре Прокофия, который плачет «среди всего доставшегося ему имущества»; Захар Павлович, как и прежде, обещает ему рубль, если тот найдет ему Сашу, и Прокофий впервые отвеча- ет ему: «— Даром приведу» [17, с. 342]. Таким образом, если идея чевенгур- ской коммуны может увлечь даже меркантильного, продажного Прокофия, то, возможно, есть надежда, что она сохранится и в нем. Поскольку Платонов пишет эту заключительную сцену осенью–зи- мой 1928 г., можно предположить, что он еще не представлял ее такой летом 1927 г., в начале работы над романом, который должен был быть выдержан в более оптимистическом духе. И если это так, то фатальный финал романа явился результатом изменений, которые Платонов пережил в 1927–1928 гг. В пользу такого толкования говорят и другие произведения Пла- тонова, которые к концу 1920-х гг. приобретают все более безжалостные, сатирические черты: начиная со сравнительно безобидной повести «Го- род Градов» (1927), рассказа «Административное естествознание» (1927) и либретто «Надлежащие мероприятия (Социальная сатира наших дней)» (1927) и заканчивая пьесой «Дураки на периферии» (1928), рассказом «Усо- мнившийся Макар» (1928–1929) и повестью «Котлован» (1930), в котором носительница надежд Настя оказывается погребенной в котловане строи- телями здания мирового пролетариата. Критика, которой Платонов под- вергся после выхода рассказа «Усомнившийся Макар» и повести «Впрок», видимо, имела основания. Андрей Платонов. Русская литература / Р. Ходель 113 3. Соотношение времени действия и времени написания романа Интерпретация роковой развязки как следствия результата торже- ства того большевизма, который одержал верх в конце 1920-х гг., на первый взгляд вступает в противоречие с тем фактом, что непосредственное действие сцены этой развязки происходит в конце Гражданской войны. Противоречит такая интерпретация на первый взгляд и тезису статьи «Душа человека — не- приличное животное» (1921) о том, что на смену революции уже в ленинское время пришел новый порядок и новая, красная «буржуазия». В качестве аргу- мента за то, что отряд Красной армии уничтожает коммуну Чевенгура имен- но в ходе Гражданской войны, Геллер утверждает: «Заключительный эпизод романа — Армагеддон, последний решительный бой между “машинальной силой” и чевенгурской “стихией”, баталия между двумя утопиями — это опи- сание гибели “чудаков”, раздавленных государственной властью. Армия — нет сомнения, что это отряд Красной армии…» [3, с. 189]. В. Верин [1] разделяет это мнение: «Такой финал лишь подтверждает платоновскую социально-историческую концепцию: чевенгурский комму- низм есть изначально антисоциалистическое и антинародное образование» (цит. по: [10, с. 329]). Е. Яблоков отмечает по этому поводу: «Подобные выводы не лишены оснований, если учесть, что именно регулярная армия вела в 1921 г. борьбу с крестьянским восстанием на Тамбовщине» [10, с. 329–330]. «В 1920–21 годах гражданская война становится крестьянской войной; в 1921 г. центр РСФСР был охвачен почти сплошным кольцом восстаний; для борьбы с восстанием под предводительством Антонова в Тамбовской губернии была брошена армия под командованием М. Тухачевского, насчитывавшая 35 тыс. штыков, 10 тыс. сабель, несколько сотен пулеметов...» [10, с. 277]. Подобно тому, как сюжет романа, разворачивающийся в 1919– 1921 гг., содержит в себе аллюзии на события 1927–1929 гг., развязка рома- на, непосредственное действие которой происходит в 1921 г., необязатель- но должна быть посвящена только времени Гражданской войны. Реальное (а не символически-аллегорическое) слияние обоих временных уровней можно представить таким образом3: после того как Платонов впервые по- 3 Как показала работа текстологов, довольно часто Платонов, начиная писать произведе- ние в быстро меняющемся историческом контексте, по ходу работы приспосабливает содер- Studia Litterarum /2025 том 10, № 1 114 чувствовал, что революция оказалась под угрозой военного коммунизма, он все же испытывал надежду на то, что его представление о коммунистиче- ском обществе может быть реализовано после победы над «белыми». Эта надежда окончательно умирает в конце 1928 г. Послереволюци- онный большевизм кажется теперь Платонову преддверием того, что произошло в конце 1920-х гг. Тем не менее предположение, которое исходит из соотношения (пер- вичного) времени действия и времени написания конца романа и соглас- но которому коммуну разрушают «белые», также возможно (хотя и менее вероятно). Можно предположить, что после того, как «белые» разрушили первые зачатки истинного коммунистического общества (1921), новая по- пытка построить это общество была теперь (1928 г.) уничтожена самими «красными». И еще кое-что стоит учитывать: если идеологический акцент ставится на первые послереволюционные годы, а «казаков» и «кадетов» следует по- нимать буквально, то это означает, что Платонов сожалеет о событии, кото- рое произошло почти десятилетие назад и за которое ответственна сторона, потерпевшая тогда поражение. В этом случае надо полагать, что Платонов пишет исторический роман, в котором не касается настоящего. Последнее не противоречит и тому варианту трактовки, в котором предполагается, что коммуну уничтожает отряд Красной армии (1921). Однако все это кажется маловероятным. Платонов в своих произведениях почти всегда обращает- ся к настоящему. Ведь, как известно, повесть «Епифанские шлюзы» — по крайней мере с идеологической точки зрения — не столько о политике Пе- тра I, сколько о большевистском централизме, а пессимистическая повесть «Котлован» отражает весьма актуальные политические события. В конеч- ном счете автор как будто не может писать по-настоящему сатирически, он остается верен своей идее интимного сосуществования между людьми даже тогда, когда, как в «Котловане», он сталкивается с абсолютно враждебной ему средой. Эта идея оказывается похороненной в «котловане», но похоро- ненной не навсегда — она замурована, чтобы снова ожить в далеком, неиз- жание к новым обстоятельствам. Если первоначальный замысел романа, названного в конце «Чевенгуром», был связан со временем военного коммунизма, то можно предположить, что этот первоначальный замысел остается в повествовании, так сказать, в виде палимпсеста, не попадая в идеологический фокус. Андрей Платонов. Русская литература / Р. Ходель 115 вестном будущем. И даже после Второй мировой войны, после того как сын Платонова стал жертвой сталинского террора, у писателя вновь появилась надежда, что военный опыт сможет побудить людей вернуться к этой идее. Несмотря на то что Платонов к концу 1920-х гг. переживает крайне тяже- лый период, его надежда на иное общество остается движущей силой его творчества. 4. Более абстрактное прочтение Как показывает реакция гамбургских студентов, чем дальше произ- ведение уходит от исторического контекста, в котором оно было написано, тем больше вероятность прочтения его на символически-аллегорическом уровне. Особенно это актуально в случае Платонова, символистское насле- дие которого неоднократно становилось предметом анализа (см., напри- мер: [2]). Е. Яблоков, цитируя М. Дмитровскую, пишет: «Армия, штурму- ющая Чевенгур, лишена конкретно-индивидуализирующих признаков, что позволяет видеть в ней воплощение некоей глобальной силы, противосто- ящей человеку в принципе: смерти, энтропии, косности, тоталитаризма, войны и т. п.» [10, с. 330]. Подобное прочтение предлагает и Р. Чандлер [9, с. 181], который, опираясь на работы Н. Корниенко, считает смерть Дванова «открытым фи- налом», допускающим совершенно разные интерпретации, будь то «глубо- кая депрессия» или «таинственное крещение»: «…смерть Дванова является, может быть, одним из самых достоверных объяснений Платоновым (на рубеже 1927–1928 гг.) своей дороги в литературу и обоснованием миссии художника» [4, с. 119]. По словам Корниенко, Платонов после уничтожения Чевенгура оставляет свои (публичные) политические надежды на будущее и перехо- дит к (частному) писательству. Эта интерпретация, которая уже отражена в финале «Епифанских шлюзов», совместима и с версией катастрофического развития сталинского большевизма. С. Семенова также ищет связь между историческим и символическим уровнями: «И заключительная сеча чевенгурцев с каким-то непонятным “машинальным врагом” <…> смотрится в глубинном религиозно-философ- ском пласте произведения как своего рода Страшный суд (катастрофиче- ский конец) не только устроенному там коммунизму, но — в пророческой Studia Litterarum /2025 том 10, № 1 116 перспективе — и всему роду людскому, если он не сумеет стать творческим соработником Бога во Всеобщем деле преобразования падшего смертного порядка бытия в бессмертный и обоженный» [7, с. 43]. Но что именно уничтожалось в Чевенгуре в нашем представлении? Что означает сообщество «второго Чевенгура», которое создается после приезда в город Дванова (в отличие от «первого Чевенгура», относящегося к периоду военного коммунизма и характеризующегося двоевластием Че- пурного и Прокофия, при котором вся «буржуазия» города убита или из- гнана; см. подробнее [8, с. 7–9]), в более абстрактном понимании? Следует рассмотреть два аспекта, первый из которых частично относится к истори- ческому контексту, а второй — исключительно к сфере философии и мора- ли. Речь пойдет не о возможном влиянии на Платонова, а, скорее, о сравне- ниях, которые служат лучшему пониманию романа. а) Между Достоевским и Лениным: «Второй (двановский) Чевенгур» как социальное объединение религиозной общины и бесклассового общества После того как рассказчик во «Сне смешного человека» Ф. Досто- евского из «Дневника Писателя» (1877) покинул идеальное человеческое сообщество, которое он увидел во сне как «истину», он заново пережил историю человечества: «Тогда у них явилась наука. Когда они стали злы, то начали говорить о братстве и гуманности… изобрели справедливость и предписали себе целые кодексы, чтоб сохранить ее, а для обеспечения ко- дексов поставили гильотину» [14, с. 330]. После этого он приходит к выво- ду: «“Сознание жизни выше жизни, знание законов счастья — выше сча- стья” — вот с чем бороться надо! И буду. Если только все захотят, то сейчас всё устроится» [14, с. 334]. «Второй Чевенгур» некоторыми чертами напоминает ту идеальную жизнь, которая приснилась «смешному человеку». Он описывает ее как «живое и беспрерывное единение с Целым миром» [14, с. 327], в котором нет ни храмов, ни государственных учреждений: «…всю жизнь свою они проводили лишь в том, что любовались друг другом. Это была какая-то влюбленность друг в друга, всецелая, всеобщая» [14, с. 328]. «Второй Чевенгур» также представляет собой сообщество, которое регулируется и контролируется не законами, а, скорее, началом, которое Андрей Платонов. Русская литература / Р. Ходель 117 можно определить как «любовь» и которое связано с общей идеей, которую можно назвать «коммунизм». Но, в отличие от идеального мира Достоев- ского, это сообщество обходится без религиозных представлений, без ме- тафизики, без веры в загробную жизнь, которые у Достоевского являются гарантией нравственности, и не пытается противостоять разуму, сознанию и науке. Напротив, оно ориентировано на прогресс, о чем свидетельствуют его ирригационные мероприятия и строительство солнечных батарей. Марксизм-ленинизм был продуктом европейского Просвещения с его идеями эмансипации личности, равных прав и равных возможностей и, если не считать некоторых ранних анархистских установок, предполагал установление сильного государства, которое, среди прочего, имеет монопо- лию на насилие. Законным средством создания такого государства стано- вится политический террор. В «первом Чевенгуре» такое — пролетарское — государство пытаются установить декретом, т. е. сверху и силой, но после того, как в город приезжают Яков Титыч, Копенкин, Гопнер и особенно Саша Дванов, возникает «второй Чевенгур», который уже не борется с иде- ологическим противником. Вот как Дванов отвечает на вопрос Копенкина: «— Саш, когда ж у Прошки горе будет, чтоб он остановился среди места и заплакал? Дванов посмотрел на Копенкина своими глазами, посветлев- шими от усталости и любопытства. — А разве ты не уберег бы его тогда от горя? Ведь его никто не привлекал к себе, и он позабыл нуждаться в людях и стал собирать имущество вместо товарищей» [17, с. 335–336]. На смену ликвидации идеологического противника теперь прихо- дят сострадание и понимание. «Второй Чевенгур» — это товарищество, способное интегрировать самые разные характеры — от пахаря Копенкина до чекиста Пиюси и от агента «центра» Сербинова до прочих и женщин и включающее в себя такие более ранние формы жизни, как разделение тру- да, механизацию, искусство, оборону, семейные отношения, приватность, но на новых, абсолютно свободных от принуждения и иерархии, условиях. Каждый здесь действует исходя исключительно из своих собственных по- буждений, неся в себе объединяющую идею, как религиозный огонь; здесь никого ни к чему не принуждают, здесь никого ничему не учат. Кажется, что здесь достаточно следовать примеру «товарищей», чтобы, как предполагает Сербинов, быть принятым в эту жизнь, и даже Прокофий не остается в сто- роне от этого нового типа отношений. Невозможно сказать, кто и как создал Studia Litterarum /2025 том 10, № 1 118 это новое сообщество. Дванов здесь не лидер даже в духовном смысле; он, если обратиться к рассказу «Тютень, Витютень и Протегален» (1922), го- раздо скромнее Христа и как будто усвоил слова Витютня: «...малые мира возьмут себе мир. Самый малый, самый гонимый, никому не ведомый, мол- чащий, нерожденный, тот, для кого и песчинка — бог, — тот истинный царь земли и всех звезд... Был Христос, ему и сейчас еще молятся ваши отцы, он говорил: “Блаженны нищие духом”. Но и он не понимал всего и не хотел умирать, когда умирают без слова вечером мошки, а каждая из них блажен- ней Христа, потому что беднее его духом» [15, с. 220]. Дванов скорее служит катализатором, который лишь усиливает суще- ствующие в городе тенденции. Но в этой функции он не одинок. Чепурный стыдится своего главенства еще до того, как Дванов прибывает в город, Луй видит в коммунизме вечное странствие, Гопнер — измеримое явление, и все эти взгляды соединяются в Чевенгуре в единое целое. Поэтому не ленин- ская диктатура пролетариата, не «живое и беспрерывное единение с Целым миром» Достоевского, а и то и другое одновременно служат источниками чевенгурского коммунизма. Этот «коммунизм», который благодаря вну- треннему огню своих представителей делает излишним институциональное принуждение, оказывается «сектой», основанной на гуманистических, про- светительских, левогегельянских идеях. б) Категорический императив Канта без императива Когда Прокофий, желая прикарманить все имущество города, пред- лагает своему сводному брату А. Дванову отдать это имущество в рассрочку людям, чтобы гарантировать долгое счастье народу и прочную власть себе, Дванов, которому эти идеи совершенно чужды, размышляет: «Дванов еще не знал, насколько это верно, но он хотел полностью почувствовать жела- ния Прокофия, вообразить себя его телом и его жизнью, чтобы самому уви- деть, почему по его будет верно» [17, с. 277]. В «Категорическом императиве» из трактата «Критика практическо- го разума» говорится: «…поступай так, чтобы максима твоей воли могла бы быть всеобщим законом». Подобная формулировка встречается в «Основах метафизики нравственности»: «…поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем лице, и в лице всякого другого как к цели, и никог- да — только как к средству» [19, т. 4, с. 429]. Андрей Платонов. Русская литература / Р. Ходель 119 Поведение Дванова очень близко к этому императиву: это показыва- ет, например, его встречный вопрос на просьбу Копенкина наказать Про- кофия «— А разве ты не уберег бы его тогда от горя?» [17, с. 336] — или его готовность сопереживать Прокофию «телом и жизнью» [17, с. 277]. Императив Канта предполагает способность к состраданию. По Кан- ту, сострадание есть «эффект воображения, которое ставит себя на место страдающего» [19, т. 6, с. 320] («Метафизика нравственности») и выражает- ся как «чувство соучастия» [19, т. 6, с. 456]. Кант приписывает способности сопереживать другим важную роль в исправлении ошибок и эгоцентризма. Конечно, подход Дванова обнаруживает и отличия от «этического зако- на» Канта. Ф. Шиллер высмеивал моральную философию «кенигсбергца»: «Я охотно помогаю своим друзьям, но, к сожалению, делаю это по располо- жению, и поэтому меня часто беспокоит, что я не добродетелен» [11, с. 299]. Ведь согласно категорическому императиву следует действовать не по же- ланию или из склонности, а из чувства долга. Только тогда поступок имеет «истинную нравственную ценность» [19, т. 4, с. 398] («Основы метафизики нравственности»). А в Чевенгуре Дванова дело обстоит как раз наоборот: «доброе» дело совершается лишь в том случае, если оно совершается из склонности. Ведь, например, Карчук выполняет просьбу Сербинова отнести письмо на почту только тогда, когда у него возникает симпатия к Сербинову. В этом смысле «добро» как этическое понятие фактически не существует. Этическое дей- ствие здесь — это не результат размышления, прозрения или принципа, оно не совершается из чувства долга, как этого требует Кант, и не становится след- ствием религиозного убеждения, которое, как это предполагает Достоевский в «Сне смешного человека», делает всех людей одинаково близкими друг к другу. В Чевенгуре этическое действие — это скорее результат индивидуаль- ного чувства, дружеского настроения, которое связывает двух конкретных людей. Выражаясь несколько провокационно, это чувство можно назвать этическим гедонизмом. Не случайно Платонов развивает эти представления под воздействием любви к Марии Кашинцевой, а Дванов испытывает силу своего «открытого сердца» под воздействием любви к Соне Мандровой и, су- блимируя эту любовь на Чевенгуре, передает ее сообществу. И все же разница между установкой Дванова и моральным законом Канта оказывается ничтожно малой. Хотя Шиллер и утверждает обратное, Studia Litterarum /2025 том 10, № 1 120 действие из чувства «долга» у Канта не противоречит действию по склонно- сти: «Наоборот, Кант решительно отвергает соединение нравственности и “рабского настроения” (“Религия в пределах границ разума”, [19, т. 6, с. 24]): Тот, кто понимает нравственные поступки как “просто принудительный труд” и исполняет свои нравственные обязанности без всякого “удоволь- ствия”, не придает им никакой “внутренней ценности” (“Метафизика нрав- ственности”», [19, т. 6, с. 484]). Для Канта «веселое сердце, исполняющее свой долг» есть «признак подлинности добродетельного нрава («Религия в пределах разума», [19, т. 6, с. 24])» [12, с. 830–832]. Разница между Кантом и Платоновым (Двановым) оказывается очень тонкой. Оба мыслителя словно подошли к одной и той же границе с разных сторон: Платонов исходит из склонности (которую он часто на- зывает глаголом «думать») и приближается к этическому принципу Канта, не воспринимая его как «императив», а Кант исходит из «долга» перед «за- коном», но приходит к тому, что этот долг следует исполнять с «веселым сердцем». Андрей Платонов. Русская литература / Р. Ходель 121 Список литературы Исследования 1 Верин В. «Я же работал совсем с другими чувствами...» // Литературная газета. 1988. 27 апреля. С. 4. 2 Вьюгин В. Андрей Платонов: поэтика загадки. СПб.: РХГИ, 2004. 440 с. 3 Геллер М. Андрей Платонов в поисках счастья. Париж: YMCA Press, 1982. 405 с. 4 Корниенко Н. «Сказано русским языком...». Андрей Платонов и Михаил Шоло- хов: встречи в русской литературе. М.: ИМЛИ РАН, 2003. 533 с. 5 Лангерак Т. Андрей Платонов. Материалы для биографии. 1899–1929. Амстер- дам: Пегасус, 1995. 274 с. 6 Осипенко М. Инспекторы и ревизоры: о некоторых источниках творчества А.П. Платонова 1920-х гг. // Studia Litterarum. 2021. Т. 6, № 4. С. 274–299. https://doi.org/10.22455/2500-4247-2021-6-4-274-299 7 Семенова С. Религиозно-философский контекст и подтекст «Чевенгура». // «Страна философов» Андрея Платонова: проблемы творчества. М.: ИМЛИ РАН, 2005. Вып. 6. С. 34–44. 8 Ходель Р. Андрей Платонов: Родина и электричество. М.: Полимедиа, 2021. 208 с. 9 Чандлер Р. Сиротство: Саша Дванов и Назар Чагатаев // «Страна философов» Андрея Платонова: проблемы творчества. М.: ИМЛИ РАН, 2005. Вып. 6. C. 178–182. 10 Яблоков Е. На берегу неба (Роман Андрея Платонова «Чевенгур»). СПб.: Петро- полис, 2001. 376 с. 11 Schiller F. Gewissensskrupel // Schiller F. Sämtliche Werke. München: C. Hanser, 1962. Bd. 1. S. 299. 12 Wehofsits A. Mitgefühl in Kants Ethik. Die Kultivierung emotionaler Dispositionen // Deutsche Zeitschrift für Philosophie. 2017. Bd. 65-5. S. 830–850. Studia Litterarum /2025 том 10, № 1 122 Источники 13 Архив А.П. Платонова. М.: ИМЛИ РАН, 2019. Кн. 2: Описание рукописи романа «Чевенгур». Динамическая транскрипция / отв. ред. Н.В. Корниенко. 672 c. 14 Достоевский Ф.М. Сон смешного человека // Достоевский Ф.М. Повести. Расска- зы. М.: Правда, 1985. С. 313–334. 15 Платонов А. Сочинения. М.: ИМЛИ РАН, 2004. Т. 1: 1918–1927. Кн. 1: Рассказы, стихотворения. 644 с. 16 Платонов А. Сочинения. М.: ИМЛИ РАН, 2004. Т. 1: 1918–1927. Кн. 2: Статьи. 510 с. 17 Платонов А. Сочинения. М.: ИМЛИ РАН, 2021. Т. 3: 1927–1929. Чевенгур. Ро- ман / отв. ред. Н.В. Корниенко. 720 с. 18 Платонов А. «...я прожил жизнь». Письма. 1920–1950 гг. М.: ИМЛИ РАН, 2014. 720 с. 19 Kant I. Schriften / Akademieausgabe. Bd. 1–24. Berlin, 1900 ff. Андрей Платонов. Русская литература / Р. Ходель References 1 Verin, V. “Ia zhe rabotal sovsem s drugimi chuvstvami...” [“I Was Working with Completely Different Feelings...”]. Literaturnaia gazeta, 27 April, 1988, p. 4. (In Russ.) 2 V’iugin, V. Andrei Platonov: poetika zagadki [Andrei Platonov: The Poetics of the Riddle]. St. Petersburg, Russian Christian Institute for Humanities Publ., 2004. 440 p. (In Russ.) 3 Geller, M. Andrei Platonov v poiskakh schast’ia [Andrei Platonov in Search of Happiness]. Paris, YMCA-Press Publ., 1982. 405 p. (In Russ.) 4 Kornienko, N. “Skazano russkim iazykom...”. Andrei Platonov i Mikhail Sholokhov: vstrechi v russkoi literature [“It Is Said in Russian...”. Andrei Platonov and Mikhail Sholokhov: Meetings in Russian Literature]. Moscow, IWL RAS Publ., 2003. 533 p. (In Russ.) 5 Langerak, T. Andrei Platonov. Materialy dlia biografii. 1899–1929 [Andrei Platonov. Materials for the Biography. 1899–1929]. Amsterdam, Pegasus Publ., 1995. 274 p. (In Russ.) 6 Osipenko, M. “Inspektory i revizory: o nekotorykh istochnikakh tvorchestva A.P. Platonova 1920-kh gg.” [“Inspectors and Auditors: Some Sources of Andrey Platonov’s Work of the 1920s”]. Studia litterarum, vol. 6, no. 4, 2021, pp. 274–299. https://doi.org/10.22455/2500-4247-2021-6-4-274-299 (In Russ.) 7 Semenova, S. “Religiozno-filosofskii kontekst i podtekst ʽChevengura’.” [“The Religious and Philosophical Context and the Subtext of ʽChevengur’.”] “Strana filosofov” Andreia Platonova: problemy tvorchestva [Andrei Platonov’s “Country of Philosophers”: Problems of Creative Work], vol. 6. Moscow, IWL RAS Publ., 2005, pp. 34–44. (In Russ.) 8 Khodel’, R. Andrei Platonov: Rodina i elektrichestvo [Andrey Platonov: Homeland and Electricity]. Moscow, Polimedia Publ., 2021. 208 p. (In Russ.) 9 Chandler, R. “Sirotstvo: Sasha Dvanov i Nazar Chagataev” [“Orphanhood: Sasha Dvanov and Nazar Chagatayev”]. “Strana filosofov” Andreia Platonova: problemy tvorchestva [Andrei Platonov’ “Country of Philosophers”: Problems of Creative Work], vol. 6. Moscow, IWL RAS Publ., 2005, pp. 178–182. (In Russ.) 10 Iablokov, E. Na beregu neba (Roman Andreia Platonova “Chevengur”) [On the Shore of the Sky (Andrei Platonov’s Novel “Chevengur”)]. St. Petersburg, Petropolis Publ., 2001. 376 p. (In Russ.) 11 Schiller, Friedrich. “Gewissensskrupel” [“Scruples of Consciense”]. Schiller, Friedrich. Sämtliche Werke, Bd. 1. München, C. Hanser, 1962. S. 299. (In German) 12 Wehofsits, Anna. “Mitgefühl in Kants Ethik. Die Kultivierung emotionaler Dispositionen.” Deutsche Zeitschrift für Philosophie, Bd. 65-5, 2017. S. 830–850. (In German)